В довершение всего Таисия Петровна насела на меня с английским так, что у меня по вечерам перед глазами плыли цветные круги. Два раза в неделю по три часа жесткой, изнурительной грамматики и переводов экономических статей.

Я стал дерганым, раздражительным. Мой разум начал давать сбои. Я банально перестал высыпаться. Напряжение было таким плотным, что его, казалось, можно было резать ножом. В итоге я начал срываться на Марину. Из-за моей вечной хмурости и резких слов мы поссорились несколько раз. Пару раз она уходила от меня в слезах, хлопая тяжелой дверью коммуналки, а я оставался сидеть на диване, тупо глядя в стену и чувствуя, как внутри нарастает ледяная, глухая пустота.

Я чувствовал, что меня ломают. КГБ умышленно накручивал темп, создавая искусственный стресс, чтобы вымотать меня, лишить воли к сопротивлению и заставить выдать всё, что скрыто в глубинах моей памяти.

А в пятницу вечером Наташа просто приехала к институту на волге с , дождалась меня у выхода и коротко бросила: — Садись, Игорь. Едем за город. Тебе нужно отдохнуть.

Я не спорил. Марина не отвечала,на телефон и я просто физически не хотел оставаться в четырех стенах.

Ехали долго, молча. За окном чёрной «Волги» тянулся заснеженный, стылый пригород Хабаровска, потом потянулся густой сосновый бор, тёмной стеной подступавший к самой дороге. Я вымотанно привалился к холодному стеклу и то ли дремал, то ли просто выпадал из реальности — за месяц ада организм научился отключаться в любую свободную секунду. Наташа за рулём тоже молчала, лишь изредка косясь на меня в зеркальце. И в этих её косых взглядах было что-то, чему я тогда, по усталости, не придал значения. Какая-то жалость. Как у медсестры, которая везёт больного на процедуру, о которой он ещё не знает.

Дом стоял в глубине бора, у самого Амура — добротный номенклатурный сруб за высоким глухим забором, из тех, что строили для областного начальства подальше от лишних глаз. Ворота открыл молчаливый мужик в тулупе, кивнул Наташе как знакомой. Во дворе, несмотря на декабрь, чисто выметены дорожки, а из трубы валил уютный дым. Внутри пахло дорогим коньяком, натопленной печью и жареным на углях мясом.

На просторной застеклённой веранде, у потрескивающего мангала, меня ждал сюрприз.

Зорин был не один.

Рядом с ним, небрежно накинув на плечи дорогое шерстяное пальто, стоял сухощавый, подтянутый мужчина лет шестидесяти. Аккуратная седая шевелюра, тонкие губы, невероятно цепкие, умные глаза, от которых становилось не по себе, — они, казалось, просвечивали тебя насквозь, спокойно и без всякого нажима. На левом запястье, когда он поднимал бокал, мягко поблёскивали золотые швейцарские часы. Не «Слава», не «Полёт». Настоящие, оттуда. Высший эшелон, сразу видно — из тех, кого не показывают по телевизору, но кто решает больше, чем все, кого показывают.