— Знакомься, Игорь, — негромко сказал Зорин, переворачивая на мангале шампур. Жир капнул на угли, взвилось шипящее облачко ароматного дыма. — Пётр Васильевич. Наш коллега из Москвы. Прилетел, между прочим, специально. Ради тебя. Послушать твои… озарения.

Москвич чуть склонил голову, разглядывая меня с мягкой, почти отеческой полуулыбкой. Я молча кивнул в ответ. Голова была чугунная, плечи ломило от накопившейся за недели усталости, а жрать хотелось так, что желудок сводило судорогой при одном взгляде на исходящее соком мясо.

— Да ты садись, садись, — Наташа мягко, но настойчиво усадила меня за накрытый стол. — На тебе лица нет, Игорь. Совсем себя загнал. Тебе расслабиться надо. На-ка, выпей.

Она протянула широкий хрустальный бокал. На дне густо колыхалась тёмно-янтарная жидкость.

— Хороший армянский, — улыбнулась она. — Марочный, из личных запасов Петра Васильевича. Такого в магазине не купишь.

Я, не раздумывая, махнул приличный глоток. Коньяк и вправду оказался потрясающим — мягкий, обжигающий, с тонким шоколадным послевкусием, растекающимся по нёбу. Через пару минут по вымотанному телу побежала тёплая, тягучая, разморенная волна. Мышцы, месяц стоявшие каменными, стали отпускать. Постоянный, сверлящий шум в голове притих. Хорошо-то как, господи. Впервые за месяц мне стало по-настоящему легко и спокойно.

Мне и в голову не пришло насторожиться.

Мы принялись за еду. Шашлык таял во рту, коньяк тёк по жилам, потрескивал мангал, за тёмными окнами качались чёрные сосны. Пётр Васильевич не торопил. Он ел неспешно, аккуратно, изредка подливал мне в бокал и наблюдал за мной поверх бокала с тем же мягким, доброжелательным вниманием. Как рыбак наблюдает за поплавком, который вот-вот дрогнет.

Наконец он откинулся в плетёном кресле, закурил импортную сигарету — запахло дорогим, чужим табаком — и негромко начал:

— Ну что, Игорь. Илья Игоревич про тебя мне много рассказывал. И, признаться, заинтриговал. Говорит, ты видишь будущее так отчётливо, словно сам там побывал и вернулся. — Он выпустил струйку дыма. — Так расскажи мне, будущему свидетелю. Что ждёт нашу страну? Только давай без этих казённых лозунгов про перестройку и ускорение. Их я и по телевизору наслушаюсь. Начистоту.

И вот тут меня повело.

Не пойми откуда, из самой глубины, поднялась горячая, весёлая, злая волна. Весь этот месяц ада — недосып, вечная гонка, коллоквиумы, зоринское холодное «работай, Пахомов, время дорого», шипенье Таисии Петровны над моим произношением, глупые ссоры с Мариной, звенящая тишина коммуналки, — весь этот копившийся во мне неделями яд вдруг подступил к самому горлу и попросился наружу.