— Я сказал: прекрати, — я почувствовал, как челюсти сжались. — Хочешь орать на меня, ори. Но оставь ее в покое. Она ни в чем не виновата.

Повисла тишина. Мать замерла у плиты, прижав руки к груди. Отец медленно поставил стакан на стол. В его глазах появилось что-то опасное.

— Ты мне указываешь? — он медленно поднялся. Широкие плечи, тяжелые руки. Он был ниже меня, но массивнее. И пьян. А пьяные непредсказуемы. — В моем доме? Ты, ничтожество, мне указываешь⁈

— Не надо, — прошептала мать. — Винни, пожалуйста, не надо…

Но я тоже уже встал. Тело двигалось само, инстинктивно. Встал, выпрямился во весь рост. Винсент был выше. Сильнее. Моложе.

— Я не указываю, — сказал я ровно, стараясь контролировать голос. — Я просто прошу. Оставь ее в покое.

Отец шагнул вперед. Я почувствовал запах виски и пота. Увидел, как его правая рука сжимается в кулак.

И тут зазвонил телефон.

Резкий, пронзительный звонок старого дискового аппарата, висящего на стене у двери.

Мы замерли. Телефон надрывался, заполняя кухню этим звуком, который в последний раз я слышал в детстве.

— Я возьму, — мать бросилась к трубке, схватила ее дрожащими руками. — Алло? Да, это… да, он здесь… одну минуту…

Она протянула трубку мне. Лицо побелело.

— Это… это тебя, Винни. Это… от мистера Эспозито.

Толстяк.

Мой капо.

Память Винсента подкинула некоторую пищу для размышлений. Спасибо, хоть гуглить тут не надо.

Я взял трубку. Пластик был теплым от ладони матери.

— Да?

Голос в трубке был хриплый, грубый, бандитский:

— Винни, это ты? Слушай внимательно. Тебе нужно быть в клубе через час. Ровно через час. Толстяк хочет тебя видеть. Понял?

Я переложил трубку к другому уху и смог выдавить из себя только:

— Ок.

— Не опаздывай. И приведи себя в порядок. Говорят, выглядишь как бомж. — Щелчок, гудки.

Я повесил трубку. Рука занемела. В голове проносились обрывки воспоминаний Винсента. Затемненная комната в задней части клуба, запах сигар, лица в тени, Толстяк говорит: «Пятьдесят тысяч, Винни. Три месяца. Или ты покойник».

— Что он сказал? — мать схватила меня за руку. — Винни, что случилось?

Я посмотрел на нее. На ее испуганное, измученное лицо. На отца, который стоял у стола, пьяный и злой, но и в его глазах мелькнуло что-то похожее на беспокойство.

— Мне нужно идти, — сказал я тихо. — Прости, ма. В другой раз.

— Но макароны… — она беспомощно показала на нетронутые тарелки.

— Я не голоден.

Я направился к двери. Отец окликнул меня:

— Винни!

Я обернулся.

Он стоял, держась за спинку стула. Лицо осунулось и постарело. В этом свете, в этой убогой кухне, он выглядел не страшным. Просто старым. Уставшим. Сломленным.