В душе продолжая быть практикующим психологом, я осторожно спрятался за бочкой, которые здесь повсеместно используются для обогрева бездомных. И оттуда наблюдал за происходящим. Наблюдал недолго, потому что часы тикали, и меня ждали совсем в другом месте.
Убедившись, что хотя бы девушке ничего не угрожает — эта сама порешит кого угодно — я развернулся, и направил стопы по первоначальному маршруту.
По пути под ноги попалась какая-то собака. Но я спешил. И пнул ее в сторону. Нет, никакой я не герой, если вы об этом! Я — Винсент, мать его, Ла Руссо!
Глава 3 Толстяк
В английском языке есть выражение «kick the dog» или пнуть собаку! Но узнал я его задолго до перемещения в тело итальянского отморозка в Нью-Йорке. Психологи, писатели, сценаристы легко могут ответить на вопрос: как всего одним эпизодом показать, что человек — злодей? Достаточно, чтобы он… пнул собаку.
И, да, я в самом деле сделал это, когда торопился на встречу со своим капо — caporegime, главой отряда дуболомов семьи Пистолоцци. «Дворняга…» — подумалось мне, то есть петербургскому психологу Геннадию Рябову. «Сам ты дворняга… Бродячая беспородная сучка!» — закончил мысль уже Винсент Ла Руссо, с которым я временно (надеюсь!) делил его тело.
Но Рябов все еще жил во мне. И следующей мыслью стала: «А что будет с тем, за кого я не заступился в подворотне?»
Я остановился. Чертыхнулся. Вернее, выругался по матушке. Сразу на двух языках: итальянском и русском.
Я всегда с трудом принимал решения. Отголоски тревожного радикала в характере, доставшегося как раз от матери. Благодаря психотерапевтическим практикам я частично изжил это в себе, но необходимость делать выбор, не важно по какому поводу, по-прежнему тяготила меня.
Выбору и резким движениям до сих пор я предпочитал наблюдение, анализ положительных и отрицательных сторон и лишь затем точечные решения в конце. Теперь предстояло проделать все это… быстро!
Итак, что мы имели? Какие-то отморозки отмудохали при мне неизвестного алкаша, а, может, и не алкаша, ни по лицу, превращенному в кровавое месиво, ни по заляпанной кровью одежде, определить это было нельзя. Вступиться за него — тем более рискованно, я еще не знаю всех раскладов, ни в своей банде, ни в городе, ни даже в этом времени.
Кроме того, пострадавшим вполне мог оказаться точно такой же отморозок, как и напавшие на него. И при других обстоятельствах, возможно, мне и самому пришлось бы пинать его по разным частям тела.
С другой стороны — жертва вполне могла быть и добропорядочным жителем Нью-Йорка. А с учетом того, что я мог застрять в этом городе и времени надолго, если не навсегда, начинать новую жизнь с косвенного участия в тяжком преступлении — тоже как-то не очень…