Обстановка в задней комнате «Дон Страпона» была торжественной ровно настолько, насколько позволял интерьер, явно не рассчитанный на торжества. Круглый стол, несколько стульев, лампа под потолком с абажуром цвета слоновой кости.

На стене портрет Синатры. Разумеется, в итальянском заведении Нью-Йорка без Синатры на стене примерно как без солонки на столе. Пустота, неуют, нехватка чего-то важного.

Витторио Феррара сидел во главе стола в костюме, который, возможно даже, надел специально для этого случая. Темно-синий, хорошего кроя, с нагрудным платком. Он выглядел как человек, которому сказали «будет торжественное мероприятие», и отнесся к этому серьезно.

Сантини стоял сбоку, без костюма, в обычном пиджаке.

Кроме них еще четверо свидетелей. Молчаливые, как мебель.

За окном гудело Тремонт-авеню. Мимо прошел мусоровоз, и его грохот на несколько секунд перекрыл все остальное. Никто не обратил внимания, все привыкли.

— Ла Руссо, — начал Сантини, — ты вступаешь в семью Феррара как солдат. Это означает преданность, дисциплину и молчание. — Он сделал паузу. — Молчание особенно.

— Понял.

— Преданность семье выше преданности кому-либо еще, — продолжил он. — Жене, детям, другу, священнику, президенту.

— Картеру я и так не предан, — сказал я.

Дон Витторио поднял взгляд. Сантини не изменился в лице, но что-то в его глазах чуть дрогнуло, то ли раздражение, то ли смех.

— Это не смешно, — сказал он.

— Я не смеялся.

Наступило молчание.

— Повторяй за мной, — Сантини посмотрел в листок и начал читать по-итальянски, медленно, с расстановкой.

Я повторял за ним. Мой итальянский достаточен для бытовых нужд, чтобы заказать кофе, объяснить, где болит, понять, когда тебя оскорбляют.

А вот для сложных конструкций с архаичными оборотами, которые очевидно пришли из другой эпохи, из той, когда подобные клятвы сочиняли у кого-то на ферме на Сицилии, хватало едва-едва…

«Клянусь кровью и честью служить семье до последнего дыхания, — переводил я про себя примерно то, что произносил вслух. — До последнего дыхания, — повторил мой внутренний голос. — Геннадий Иванович, ты только что поклялся в вечной верности людям, которые трижды пытались тебя убить! В психологии это называется Стокгольмским синдромом. Да еще и в особо крупном размере!»

Дон Витторио встал. Крепко пожал руку, с тем выражением, с каким пожимают руку новому сотруднику отдела, которого не особо хотели брать, но взяли, потому что так сложились обстоятельства.

— Добро пожаловать, — сказал он.

— Спасибо, — сказал я.

Кто-то из свидетелей достал бутылку граппы. Разлили по маленьким стаканчикам, тем самым, которые в Италии называют «амаро» и пьют не чокаясь.