— Это же старый костюм, — я обернулся к Пожарскому. — Модель «белая комета», еще первых выпусков.

— Но она доработана в наших лабораториях, — довольно усмехнулся он. — Может, он и не последней модели, но в бою себя показал не раз. Твой отец лично это проверил.

— Мой… — я нахмурился, ощупывая ткань. — Это комбинезон моего отца?

— Именно, Андрей носил его во всех боях после поступления на службу, — опричник шагнул назад. — Давай, примерь. Телосложением ты похож на него.

Пожав плечами, я начал облачаться в костюм, и искоса поглядывал на внимательно смотревшего Пожарского. Ткань приятно прилегала к коже, не мешая движениям, зажимы и фиксаторы на ногах ничуть не мешали движениям, как это бывало на новых костюмах. На мгновение я даже почувствовал, как электропроводящая ткань облегает тело, становясь второй кожей.

— Так ты знал моего отца?

Он чуть помедлил, подбирая слова.

— Знал, разумеется. Ещё с института, мы учились на разных курсах, — Пожарский сощурился с теплой улыбкой. — Я знал о нем всё — с кем он гулял, как часто дрался, сколько денег тратил в кабаках и как его потом отмазывал отец от неприятностей. Он был замечательным другом.

— До того дня, когда император приказал вам его убить? — с вызовом бросил я, подтягивая костюм к поясу.

Тень набежала на его лицо, опричник нахмурился.

— Мы оба не смешивали наши отношения и службу, Слава. Когда мне приказали это, я не испытал радости. Но прекрасно понимал причины.

— Император просто от него избавился, — холодно ответил я.

— Я знал про его дела с Императором. Больше, чем следовало. И понимал, есть вещи, которые должны оставаться в тени. Лучшее, что я мог для него сделать — это защитить его ребёнка от больших неприятностей.

Я посмотрел на него и почувствовал, как кольнуло сердце. Суровый глава опричнины всегда казался холодным и неприступным, как скала, он умел наводить ужас на людей одним взглядом. Сейчас в его взгляде я ощущал тоску.

В горле пересохло.

— Я понимаю, почему моя тётя ушла из опричнины, — сглотнув комок, я продолжил надевать костюм.

— А я понимаю, почему Андрей пожертвовал всем ради вас с Есеней. Мы оба выбрали свой путь. Если бы он сейчас тебя увидел, то смотрел бы с гордостью на своего сына.

— А что бы вы ему сказали? — прищурился я. Пожарский задумчиво провел рукой по щетинистому подбородку.

— Что так я возвращаю ему долг.

В груди всколыхнулась давняя, приглушенная боль. Хотелось бросить ему в лицо обидное оскорбление, но слова не лезли из горла. И вряд ли я сказал бы эти слова.

Он не хотел задеть во мне давнюю занозу, поставить на место или похвалиться, это было не нужно ни ему, ни мне. Но и молчать не мог. Понимал, что для него это последний шанс сказать всё, что копилось в нем эти годы.