— Я готова, — она подскочила к доктору и тот не глядя кивнул ей на койку, куда только что положили очередного раненого повстанца. С мучительным стоном он силился дотянуться до ноги, перемотанной кровавыми бинтами.

— Бери того, шесть проникающих, что могли зашили еще по дороге, — буркнул он и повернулся к другому пациенту. — Да терпи ты, мужик, и не таких на ноги поднимали…

Поля села рядом с пациентом, открыла санитарную сумку и выудила ножницы. Раны следовало промыть и наложить свежие повязки.

— Девочка… — забормотал мужик, охая от боли. — Позови доктора, девочка… пусть вколет мне обезболу хоть какого-то…

— Сейчас-сейчас, потерпи, — зашептала она, ловко срезав потемневшие от крови бинты. — Тебя перевязать надо, держись, родной…

Едва она приподняла бинты, как под ними показалась рана с облепившими её вязкими, как желе, сгустками крови.

В глазах потемнело. Кровь отхлынула от лица, а голова нещадно закружилась. Поля закусила губу до боли: не время в обморок грохаться!

— П-потерпи, родной, — пролепетала она и принялась очищать грубо зашитые раны салфетками. В нос ударил запах спирта, мужик болезненно застонал, подвывая.

— Господи, как же больно…

— Потерпи… еще немножко. Совсем чуть-чуть.

Сжав зубы, Поля выудила из сумки стерильные пластыри. Может она многого и не умела, но хотя бы так — приносила пользу людям.

Не сбегала. Не дрожала в углу, ожидая, пока её спасут. Не чинила зло и не приносила боль людям. И не бросала своих.

В груди шевельнулось почти забытое чувство, отдаваясь колкой болью в сердце.

— Держись, родной, — глухо прошептала она, даже не разбирая, что стонет сквозь бред её пациент. — Ещё на свадьбе твоей погуляем. Потерпи чуть-чуть.

А боец, едва она наклеила и разровняла последний пластырь, вцепился ей в руку.

— Ну попроси ты хоть какого обезбола вколоть, дочка!.. Да хоть водки дайте!.. не могу уже… терпеть…

Поля сжалась. Она бы и рада дать ему обезболивающее, да только у них запасов почти не оставалось, все шли на особо тяжелые случаи, когда требовалась операция. И сотням раненых приходилось терпеть адские муки.

Глубоко вдохнув, она приложила ладони к самой большой ране на его боку, — на свежем пластыре уже проявилось красное пятнышко, — и прикрыла веки.

В груди возникло тепло, разливаясь по телу и рукам. Оно стало уже привычным за эту неделю, и не пугало так, как вначале.

— Держись, родной, сейчас пройдёт… — выдохнула она и направила тепло в ладони.

На миг весь шум и гомон госпиталя отошли на задний план. Даже беспрестанно охающий мужик затих, а потом удивленно охнул.