Поднимаемся со Степкой на второй этаж. На площадке сидит рыжий молодой кот. Шерсть закатана, морда подрана. Нудно мявкает, завидя нас, но с места не трогается. Жук?

– Нам сюда, – указывает начбез направление.

Звоню. Никто не спешит открывать нам дверь. Степка говорил по дороге, что Инна за время наблюдения домой не приходила и вообще никаких признаков жизни в этой квартире не наблюдалось.

Толкаю дверь, открывается внутрь. В нос ударяет запах старости, мочи и лекарств.

– Есть кто дома? – кричу.

Тишина.

Заходим.

Широкий коридор с тапками у входа. На вешалке невзрачная женская куртка и плащ, модный в прошлом веке. На веревочке старенький складной зонтик.

Налево кухня, направо зал со стеклянным сервантом и потертым мягким уголком. На тумбе стоит телевизор, по старинке укрытый посеревшей от времени салфеткой. На полу свернутый в рулон ковер. В зале два дверных проема в другие комнаты.

Такие квартиры я видел по телеку – планировка и скарб советских времен. Музей, блин.

Наугад заглядываю в одну – стол, покрытый пылью, кровать, шкаф. На стенах местами отклеившиеся желтые с цветами обои, постеры из журналов. Под столом коробка, как мне кажется с моего расстояния, с детскими игрушками.

– Михаил, – зовет меня Степан в другую комнату.

Здесь неприятный запах ярче. Кровать–полуторка, на которой с опорой на большую подушку полусидит, полулежит и вращает глазами дряхлая старушка. В платочке, под которым прячутся седые волосы, в халате в цветочек, одеялом по пояс укрытая.

Рядом стол, сплошь уставленный склянками с лекарствами, блистерами таблеток. Банка с темной жидкостью, напоминающей чайный гриб, кружка, ложка и пакетик дешевых печенюшек.

– Здравствуйте, – обращаюсь к старушке, что без эмоций следит за мной выцветшими глазами.

Молчит. То ли не слышит, то ли глухая.

– Здравствуйте! – почти кричу, склонившись над ней.

Сзади кто–то шоркает по полу. Оборачиваюсь. Еще одна старушка, помоложе, но такая же маленькая и сухонькая. Головой в платочке трясет.

– Вы кто такие? – подслеповато заглядывает снизу в глаза.

– Мы ищем Инну Воронцову.

– Нету ее тут. Не живет.

– А где живет?

– А вам зачем?

Вытаскиваю из кармана бумажник, достаю тысячу. Мне бы побыстрее получить информацию и на воздух, подальше отсюда.

– Где живет Инна? – повторяю вопрос.

– Да откуда ж я знаю, – бабулька хоть и слепа, а деньги увидела. Не сводит глаз с купюры у меня в руке. – Бабке вон своей сказала, да умотала, а она после инсульта не разговаривает. Может хахаля нашла, может прибил кто.

– А сын ее где?

– Мотя? Так как Инна узнала, что Маша парализованная полгода как, она ребенка забрала и унесла куда–то. Вернулась одна. Я говорю, где мальчонка–то, а она – отцу отдала. Денек тут покрутилась и уехала не знамо куда, не звонит, не пишет. А что за отец, где живет, мы и не знаем. Да хоть бы нормальный был, а то совсем плохо мальчонке с нами. Пенсия маленькая, едва на покушать да на лекарства хватает.