– Там все грустно, – нехорошая тень мелькает на лице Шведова. – Он долгое время жил с парализованной прабабушкой и соседкой. Мать появлялась редко.

– Какой ужас. Куда смотрели соцслужбы?

– Интересный вопрос. Но уже неактуальный. Документы на усыновление делаются. Скоро Матвей официально станет моим сыном.

– А его прабабушка? Что с ней? Она жива?

– Её сегодня увезут в реабилитационный центр, будет жить там, может быть будет улучшение. А еще сегодня я привезу Жука, только тс–с, пока гному не говори. Хочу сюрприз сделать.

– Здорово! Он обрадуется. Ой, это у нас еще кот появится? Я хотела сказать – у вас.

– У нас. Ты же с нами, Насть?

– С вами…

Шведов улыбается глазами, рывком поднимается и тянется к моему лицу, но коснуться не успевает.

– Настя! – из детской меня зовет Матвей.

Мы замираем. Одновременно поворачиваем головы к двери. Щекой чувствую тепло от лица Михаила.

Слышим топот детских ножек. Матвейка ищет меня. Бежит сюда.

Дергаюсь, но Шведов не отпускает.

Топот затихает где–то в гостиной, потом что–то гремит. Дверь ко мне в комнату распахивается. Малыш в пижамке. Кряхтит, тащит что–то громыхающее за собой. Самокат! Детский, синий.

– Настя, это что? Это кому? – Матвей поднимает на меня глаза и впадает в ступор при виде отца в моей кровати. Хорошо, что Шведов одетый.

– Доброе утро, Матюша, – натянуто улыбаюсь мальчику.

Лицо пылает жаром от стыда. Мы тут с его отцом практически в обнимку.

– Доброе утро, сын, – беспечно здоровается Миша. – Это тебе самокат. Кататься умеешь?

– Нет, – тихо отвечает, нахмурив бровки. Поглядывает на нас исподлобья.

Матвей не знает, как себя вести. Это при мне он бойкий мальчик, активный, а при отце еще сдержанный.

– Я тебя научу. Щас с Настей еще чуть–чуть поваляемся и пойдем кататься. Хочешь с нами?

– Иди, Матвейка, к нам, – зову его тоже.

Оставив самокат на месте, мальчик несмело подходит к кровати.

Помогаю ему залезть и устроиться рядом с собой. Михаил, повернувшись набок и подперев голову рукой, с нежностью улыбается, глядя на сына.

– Расскажите мне, яхонтовые вы мои, что это за художества у вас тут?

Миша дотрагивается до рисунков на руках у Матвея.

– Это точки не хотели лисоваться, – оживает мальчик с каждым словом.

– Почему это они не хотели лисоваться?

– Боялись, что щипать будет.

– Понятно. А звездочки не щипались?

– Нет. И машинки тоже не щипались, и цветочки. А еще мы Насте космический колабль налисовали! – входит в раж медвежонок.

– Молчи–и… – шепчу ему, но поздно.

– Да ну? А где интересно?

Шведов кидает на меня заинтересованный взгляд, облизывает им фигуру. Пытается угадать в каком месте мы художничали. Задерживается в районе груди. Фантазер, блин. Хорошо, что на мне глухая пижама.