— Увы, и Елизавета Алексеевна нас покинула. Год слишком богат был на утраты.

— Простите. Примите мои…

— Принимаю, Аграфена Юрьевна, и кому как не вам понять тяжесть потери у другого, только что встретив свою боль. Вероятно, вы желали услышать о последних днях Платона Сергеевича?

— Если это возможно.

— От чего же! Безусловно. Однако здесь, право, неудобно. Вы задержитесь в Москве после похорон?

Руцкая чуть склонила голову.

— Буду рада видеть вас у себя, Иван Фёдорович.

Она сдала гордость русской поэзии на руки Наталье Николаевне, а Жуковский, наконец, добрался до финальной части своего опуса, посвящённого усопшему.

Пришла Судьба, свирепый истребитель,

И вдруг следов твоих уж не нашли:

Прекрасное погибло в пышном цвете...

Таков удел прекрасного на свете!

На похоронах не аплодируют, да и стоявшие вокруг поэты не излучали восторга. Но промолчали, один лишь беспардонный Пушкин не удержался.

— Замечательно сочиняете, Василий Андреевич, только несколько одинаково, pardon. Смею заметить, муза весьма вдохновляет вас лишь в дни имперских празднеств и печалей.

Огорчённый намёком на избыток придворной лести, Жуковский, негодуя, воскликнул:

— Как же вы судить можете, Александр Сергеевич! Вы середину не слышали.

Пушкин чуть улыбнулся, не желая громко насмехаться в траурной зале. Он не сомневался, что середина сочинения ничуть не отличается от финала, где жирный и опустившийся Демидов дважды обозван «прекрасным».

Впрочем, о человеке нужно судить по его делам, внешность и дурные манеры меньшее значат. Аграфена Юрьевна не раз слышала от Платона Сергеевича: премьер-купец был, наверно, одним из лучших российских державных мужей. И правда, он за отпущенный ему недолгий час смог наладить государственные дела, оставшиеся после фюрера в совершенном хаосе, вернул стране уважение соседей, а развитие железного и парового промысла вывело обычно отсталую Русь чуть ли не вровень с Британией. Да, Демидов отличался редким сладострастием, пустился во все тяжкие, отвергнутый и Шишковой-Строгановой, и Шарлоттой, страдал обжорством, последний год — неумеренной тягой к крепкому вину. Столь любовно пополняемая им казна, результат благих начинаний, хорошо и опустошалась, особенно на железнодорожное строительство, отчего демидовские предприятия пережили расцвет прямо-таки сказочный. Графское достоинство не привило ему до конца правил этикета, и до самой смерти Павел Николаевич был куда больше похож на уральского заводчика и поволжского купца, нежели на первое лицо в правительстве державы.

Главное — он принёс многострадальной стране некоторое спокойствие и даже внутреннее согласие, что совсем не просто было, когда в державе практически не осталось людей не обиженных, не униженных, не обобранных. Многих Романовых и их близких безжалостно уничтожили декабристы первой волны, их самих — Расправное Благочиние, затем и оно большей частью пало, когда уральцы и волжане захватили Москву. А чудо-реформа земельная, разорившая и крестьян, и казну, и дворян! А миллионы переселённых иудеев и мусульман! В этой каше поломанных людских судеб не заварилось ни одного бунта, подобного пугачёвскому или декабристскому. Оттого проводили Павла Николаевича в последний путь с искренней жалостью и с пониманием, что отныне нет твёрдой руки у русского кормила власти. Монархисты поведут дело к реставрации самодержавия, от конституционной монархии останется лишь вывеска.