Строганов оглядел присутствующих. Партайгеноссе единодушно осудили царское злосердечие, назвали «за» и «против» военных поселений, не найдя выгоды от их упразднения; решили наконец оставить их временно, но без срока. Пусть себе будут.

Наконец, они заслушали петицию губернских собраний о созыве Всероссийского Собора для учреждения постоянной власти взамен временной.

— Не готова ещё Русь-матушка к представительному управлению, — огорчился Пестель. — Лет десять-пятнадцать потребно, там посмотрим. А вы, Александр Павлович, на заметку возьмите губернских предводителей, коих особенно нынешняя власть не устраивает. Спросите с пристрастием, отчего не устраивает.

Строганов очеркнул фамилии подписантов. С недовольными Благочиние потом разберётся. И не факт, что ему удастся саботировать это предписание.

— Вона что удумали, выборы им! — сердито прошипел Бенкендорф. — А дайте-ка мне этот списочек, мой фюрер. — Завтра же накажу их под арест взять.

— Завтра — значит завтра. Я сам со списком поработаю. Может, ещё кого впишу.

На короткую память подручного Строганов понадеялся зря. Бенкендорф пришёл за списком с самого утра и хищно осклабился, увидев фамилии обречённых.

«Что же я делаю, — думал шеф К.Г.Б., глядя в чёрную спину выходящего из кабинета генерала. — Сам стал не лучше их».

Совершенно неуспешный в экономике, Пестель умудрился наладить центральных коллегий. Разумеется — московских, задержавшиеся в Питере и поспешившие во Владимир сами себе получились предоставленные; депеши туда из Верховного Правления долго идут.

Преданные лично Пестелю Бенкендорф и Дибич соседствовали с достаточно либеральным Корфом или равнодушными вроде председателя Коллегии образования Шишкова. Все они, включая самого Строганова, превратились в паруса и мачты корабля, которые лишались собственной воли, а курс прокладывал один человек — великий фюрер российской нации.

Но что делать? Тысячу раз Строганов порывался снять чёрный мундир, положить на стол эсесовский партбилет и уйти в отставку. Но на его место тотчас придёт Бенкендорф!

Другой мыслью было зайти к главному фюреру и без лишних церемоний пустить ему пулю в лоб. Это спасло бы, наверно, в июне, в самом начале службы. Но теперь дело повернётся иначе. Пестеля торжественно проводят в последний путь, объявив народным героем, его убийцу публично вздёрнут, а на место фюрера заступит другой германец, не брезгующий править русским быдлом теми же методами.

К началу зимы Строганов описал бы своё внутреннее состояние одним только словом — безысходность.

Шпики доносили: народ отныне именует С.С., «Союз Спасения», не иначе как «стая сволочей», «стадо скотов» или «стыд и срам», а то и покрепче, русский люд всегда изобретателен на бранные прозвища.