— Больше стихи читаю, нежели слушаю, — развёл руками Пушкин. — Свет соскучился по свободному поэтическому слову. Не далее как третьего дня был у Шишковой Юлии Осиповны.

— И как наша прелестная вдовушка поживает? С ходатайством приходила, просила Александра Павловича быстрее из Шушенского вернуть. Но не могу, не могу, рано! Пусть даже его светлая голова здесь пригодилась бы. Так что ясная пани Юлия?

— Charmante fleur (6)! Сему прелестному цветку молва приписывает любовников, но по снисходительному уложению света она пользуется добрым именем, ибо нельзя упрекнуть её в каком-нибудь смешном или соблазнительном приключении.

(6). Очаровательный цветок (фр.)

— Но не бывает неприступных бастионов? Или по-прежнему по Строганову грустит?

— Разве ты не знаешь, что долгая печаль не в природе человеческой, особенно женской? Грусть пройдёт, Александр Павлович задержится. Обязательный траур по мужу-покойнику закончен. Не из тех она пылких дамочек, что за декабристами в Сибирь уехали.

Скоротав часок за разговорами с Пушкиным, премьер немного воспрянул душой, а затем с удвоенной силой бросился на державные дела, как гренадёрский полк на редуты. Словно не хватало ему некого внутреннего точка, дабы одолеть хандру и апатию. Ближайшие дни он провёл особенно плодотворно: пригласил в Москву Ермолова, сместил генерала Карла Бриммера, последнего немца из пестелевских протеже, и поставил на место командующим южной армией Ивана Фёдоровича Паскевича.

О, его я знал гораздо ближе, нежели Витгенштейна. В памяти всплыл тот страшный день, ураганная атака французских гусар на пеший строй моего батальона, тут же ими прорванный, когда я с отчаяния схватил сапёрный топор и принялся лупить обухом по головам лошадей; гусары падали и гибли под штыками егерей. Но один из них успел рубануть меня палашом по киверу, разрубив едва не до волос. Вот таким, весь в крови, слава Богу — французской да лошадиной, и в разрубленном кивере, но сдержавший силами батальона целый вражий корпус, я предстал перед Паскевичем, командовавшим дивизией, в которую входил наш 42-й полк. Если ждал благодарности, то не дождался. Генерал обратил внимание на другое. Он накричал на меня: «Что у вас за вид, господин капитан? Займитесь собой! Офицеру надлежит выглядеть, как подобает».

Но, будем справедливы, как военачальник Паскевич на голову выше «спасителя Санкт-Петербурга». И ему можно только посочувствовать. Ранее генерал брал под командование готовую армию, чуть правил её по своему разумению и — хоть в бой, хоть на парад. Ныне Ермолов и Паскевич обязаны были себе эту армию создать, что называется, с чистого листа. Есть только отряды республиканские и оружие, с времён Романовых оставшееся. Но крестьяне с ружьями и в военных кафтанах — ещё не войско, а лишь похожий на него сброд. Превратить эту массу в дивизии, достойные наследия победителей Наполеона, трудно и долго.