Девушка послушно встала, кутаясь в одеяло так, что была похожа на гусеницу-переростка.

Прямо так, в одеяле, мы вывели её на улицу. Воздух Колдухина был прохладным, пах озером и осенью. Я усадил нашу «свидетельницу» на заднее сиденье «Буханки», рядом плюхнулась баба Маша, кряхтя и устраивая свою палку.

Василиса села вперёд.

— Трогай, ямщик! — скомандовала старушка. — К дому моему, на ведьмину гору! Адрес знаешь или дорогу подсказать?

Я завёл мотор. «Буханка» мягко тронулась с места.

— Знаю.

По дороге баба Маша не умолкала.

— Ты, Вадим, смотри у меня, — вещала она с заднего сиденья. — Если Хан тебе машину сделал, ты всё одно не гоняй. А то знаю я вас, молодёжь. Дороги у нас не для гонок, а как часть оборонной доктрины, чтобы, значит, враг не прошёл.

— Я аккуратно, Мария Антоновна, — покорно отозвался я.

Мы подъехали к дому бабы Маши.

Это была крепкая изба-пятистенок, старая, но крепкая, окруженная забором из чуть покосившихся досок и калиткой, которая не запиралась, а просто прикрывалась и всё.

Мы повели девушку в дом.

Дом Марии Антоновны был добротным образчиком деревенского быта, где эпохи без проблем соседствовали друг с другом, наслаивались одна на другую, как годичные кольца на дереве. Внутри пахло сушёными травами: мятой, чабрецом, полынью. Видимо, баба Маша в свободное от почтовых дел время собирала травы.

В коридоре до входа в дом, который в Колдухине традиционно именовали «холодная», лежали сушёные яблоки и пахло мышами. Вероятно, грызуны таскали яблоки, пока хозяйка не видела.

На стене висели серп, керосиновая лампа и старый советский противогаз с хоботом, похожим на слонёнка.

В комнате стоял «Рубин», здоровый, пузатый и, вероятно, работоспособный. В красном углу мирно соседствовали иконы в окладах из фольги и добротный портрет Гагарина, в хорошей деревянной раме.

— Ну вот, — суетилась Мария Антоновна, открывая скрипучий шкаф, откуда пахнуло махоркой. — Вот тут у меня Иркино барахло лежит. Она ж, оторва, вечно привезёт, а забирать ленится. Говорит: «Бабуль, пусть лежит, я стиль меняю». А стиль у неё, прости господи, как у попугая после линьки.

Она достала какую-то кофту ядовито-розового цвета и юбку, которая по ширине могла бы служить парашютом.

— Пойдём, красавица, — сказала она девушке, которая всё это время стояла посреди комнаты, всё так же кутаясь в одеяло. — Будем из тебя человека делать. Звать я тебя буду Ириной. Для всех ты якобы внучка моя. Запомнишь? Ира. Ирочка. Так будет проще всего, ладно?

Девушка послушно кивнула.

— Ирина… — повторила она, пробуя имя на вкус. — Красивое имя. Спасибо.