Я не нашёл следы, потому что их тут нет и мне теперь надо этот факт как-то осмыслить. Следов нет, вот и всё.

Колдухин встретил меня привычной тишиной, разбавленной криком петуха с чьего-то двора и хлопками двери. Незакрытой и по воле ветра бьющей о дверной блок как-то неравномерно, остервенело, с паузами. Словно ветер пытался подобрать какой-то музыкальный ритм.

По дороге, навстречу мне, чуть прихрамывая на ходу, едва заметно переваливаясь с ноги на ногу, пешком, без своего мотоцикла брёл дядя Толя.

Один из первых людей, с кем я познакомился в Колдухине, вечный скиталец, но который путешествовал исключительно в пределах посёлка. Иначе давно бы уже переплывал вслед за Федором Конюховым Тихий океан в одиночку. Человек, чья душа, казалось, была кладбищем утраченных иллюзий и покрыта сверху нереализованными мечтами и беспокойством.

Его лицо, очаровательная улыбка, в уголках которой пряталась вселенская грусть, согретая краснодарским солнцем и ветром вселенских разочарований.

— Дядя Толя, привет! Как жизнь молодая? — я притормозил, опустив стекло.

— Да как, Вадим… Тлен, суета и эпидемия гриппа. А что?

— А работа?

— А работа — это производная массы и расстояния. Я ж тебе говорил, что ручной труд — это не моё. В силу возраста и культурного роста я не склонен к физическому труду.

— А кем бы ты хотел быть, дядя Толя? Вискарным стаканом в кабаке?

— Обижаешь, — он махнул рукой, но в глазах мелькнула искорка. — Я до завода в училище в КВН «Парму» разрывал, на гитарке своей тренькал, мы тогда группу «Секрет» пели, не хуже Фоменко, между прочим… Мы тогда думали, мир покорим. А потом я вернулся в Колдухин, думал, вот оно, тут всё сыто и надежно. Дурак! Завод последний дым в небо выпустил и всё, денег не стало, девяностые… Жена сбежала, остался я, мотоцикл, да эти воспоминания о прошлом. Да и те время проредило.

— А если завтра завод заработает, пойдёшь туда? — спросил я, поскольку кое-что знал про будущее их «градообразующего предприятия».

Дядя Толя несколько секунд задумчиво смотрел на меня. В его рассказах всегда была какая-то поэтическая надломленность, нереализованная энергия, которая теперь тлела, как уголёк, забытый в потухшем костре.

— Врать не буду, прошлое не вернуть, как и меня на завод. Не только потому, что ручной труд мне стал чужд, а просто потому, что… что в одну и ту же воду нельзя войти дважды.

— Как человек, близко знакомый со стихией воды, не могу с тобой согласится. Так ты хочешь пойти по пути безработного до конца дней своих или варианты работы рассматриваются? — меня посетила одна идея.