Исходя из прочитанного, Степан был закоренелым холостяком, который, однако, пытался (пусть и без особого успеха) ухаживать за некоторыми колдухинскими барышнями, в том числе и за Тамарой. Судя по тому, что её очередным покойным мужем он так и не стал, кикимора им попросту не прельстилась.

Я просматривал стихи «по диагонали», как вдруг взгляд зацепился за пару строк: «И грустные детские песни ночью со стороны озера. И зов разбитого сердца».

То, что в них не было рифмы, меня не смутило. А вот то, что со стороны озера доносятся какие-то песни, показалось подозрительным. Кто у нас там голосит? Традиционно поют кикиморы да русалки. И если русалок в окру́ге отродясь не наблюдалось, то одна семья кикимор всё же водилась. Надо будет поговорить с Тамарой. С другой стороны, особых причин губить мужиков, заманивая их в воду, у неё не было. Для этого она использовала совсем другие методы.

На следующей странице обнаружился рисунок. Степан брался за карандаш редко, и выходило у него довольно грубо. Набросок состоял из множества горизонтальных линий; некоторые из них изгибались, образуя странные «холмики» с точками.

Под ним чернела размашистая надпись: «Они зовут меня, они знают моё имя».

Я перевернул страницу и… всё. Остальные листы блокнота были пусты. Выходит, этот корявый эскиз и пугающая фраза без определённой даты — последнее, что оставил после себя покойный.

Для очистки совести проверив, нет ли в блокноте ещё каких-то записей, потайных кармашков или иных посланий из прошлого, я закрыл его и положил на стол.

Кофе остыл. Я так увлёкся чтением, что совершенно этого не заметил. Как не заметил и того, что Кузьма проснулся и, кажется, уже запустил в подвале какую-то игру.

Достав из шкафчика припрятанный подарок — шкатулку с шоколадными конфетами, я спустился к нему.

— Привет, Кузьма.

— Ух, ты! — он приметил шкатулку раньше, чем я успел о ней заговорить.

— Это мне? В его голосе звучал звонкий детский восторг.

— Да. Держи, от всей души. Угощайся, мой дорогой.

Домовой радовался, как ребёнок, по очереди выдвигая секции шкатулки — их оказалось целых три.

— Кузьма, скажи, а ты знал Степана? Ну, того, который в этом доме жил?

Домовой на несколько секунд задумался.

— Не то, чтобы знал… В посёлке меня считали местным дурачком, который то и дело слоняется по улицам. Люди даже не задавались вопросом, где я живу. Хотя, признаться честно, вёл я себя и впрямь странно: был не в себе, говорил невпопад. Для меня то время — как в тумане, всё в какой-то дымке. В общем, Вадим, ты сейчас спрашиваешь про тот период моей жизни, который я не люблю вспоминать.