Я посмотрел на восток, где через несколько часов должен был заняться рассвет семнадцатого дня. Семнадцатого дня голода и блокады.
— Грузите остатки угля, — скомандовал я. — Всю провизию, что есть. Сухари, солонину, воду в бочки. Оружие — в пирамиды на палубе, под рукой. Точите топоры. Проверьте тетивы на луках — чтобы не отсырели. Щиты обейте войлоком и намочите — будут стрелы зажигательные.
— Прямо сейчас? — удивился кто-то из толпы. — Ночь же. Люди устали. Дайте хоть поспать чуток.
— Авинов тоже думает, что мы спим, — усмехнулся я жесткой, недоброй улыбкой. — Или что мы сдохли с голоду. Мы используем это. Мы выйдем на рассвете, с первыми лучами. Когда туман еще лежит на воде. Мы пройдем полпути, пока они будут протирать глаза.
Я достал из кармана карту, нарисованную углем на куске бересты. Развернул её на плоском камне. Ткнул черным от сажи пальцем в изгиб реки, помеченный жирным крестиком.
— Мы идем сюда. Долгий Плес.
По толпе прошел шепот. Все знали это место.
— Там стоит цепь, — сказал кто-то.
— Там стоят три струга с наемниками Варяга, — подтвердил я. — Они думают, что они охотники. Что они заперли мышей в норе.
Я обвел взглядом свою команду. Грязные, худые, злые. В обнотках. Но верные. И теперь — вооруженные технологией.
— Завтра мы покажем им, кто здесь настоящая добыча. Мы не будем останавливаться. Мы не будем вести переговоры. Мы пройдем сквозь них.
— А если цепь не порвется, Мирон? — тихо спросил Гаврила-плотник. — Железо оно крепкое.
Я посмотрел на дымящую трубу за спиной. На окованный железом нос-таран, на котором еще висели клочья тины с вырванного дуба.
— Порвется, — сказал я твердо. — Или мы умрем, пытаясь. Но назад мы не повернем.
— Все на погрузку! — заорал Серапион, подхватывая мой настрой. — Шевелись, православные! Уголь сам себя не закидает! Кто хочет завтра жрать авиновский хлеб — работай сегодня!
Лагерь закипел.
Я отошел в сторону, к воде. Умыл лицо ледяной речной водой, смывая копоть, пот и усталость. Вода обожгла кожу, привела мысли в порядок.
Завтра все решится. Все мои планы, все чертежи, все бессонные ночи. Завтра они столкнутся с реальностью. С железом, кровью и смертью.
Я был готов.
И Зверь был готов. Он стоял у берега, тихо шипя паром через неплотности клапанов, и, казалось, ждал крови.
Глава 6
Ночь перед рассветом семнадцатого дня блокады выдалась такой тихой, что звенело в ушах.
Река словно вымерла. Ни всплеска рыбы, ни крика ночной птицы. Только тяжелое, влажное дыхание тумана, который сползал с низин, укутывая воду в плотный молочный саван. И в этой ватной тишине, у глинистого берега, дышало чудовище.