— Что будем делать, Серапион? — спросил Игнат-кузнец.
Он единственный, кто сохранял деловитость. Он уже раздул горн и правил косы и топоры.
Серапион сидел у погасшего костра в центре лагеря. Его лицо осунулось.
— Жить, — сказал он тяжело. — Мирон хлеб добыл? Добыл. Блокаду снял? Снял. Значит, будем жить.
— А машина? — спросил кто-то из рыбаков. — Кто новую построит? Кузьмы-то нет.
— Сами построим, — жестко сказал Серапион, вставая. — Или мечами отмахаемся.
Он посмотрел на Егорку. Парень сидел на берегу, глядя на воду остекленевшим взглядом. Он не плакал. Он просто ждал.
Серапион подошел к нему.
— Пошли, брат. Надо поесть.
— Они живы, — тихо сказал Егорка, не поворачивая головы.
— Егор…
— Я чувствую. Они живы. Река их не убила. Она их спрятала.
Серапион ничего не ответил. Он просто сжал плечо парня. Надежда — это единственное, что у них оставалось.
А далеко внизу, по течению, в километрах пяти от Малого Яра, там, где река разливалась широко и лениво, уходя в заболоченные плавни, что-то темное покачивалось на волнах, зацепившись за корни старой ивы.
Два тела.
Они лежали в камышах, полузатопленные. Один — огромный, в лохмотьях обгоревшей одежды. Второй — поменьше, вцепившийся мертвой хваткой в ручку железного сундука. Они не шевелились.
Дождь пеленой закрывал мир, пряча их от глаз врагов и друзей.
Глава 14
Первым вернулось не зрение и не слух, а боль.
Она была везде. Словно мое тело разобрали на части, пропустили через мясорубку, а потом небрежно сшили обратно ржавой проволокой.
Я лежал на спине. В лицо сеял мелкий, холодный дождь. Сквозь шум в ушах (тот самый тонкий писк лопнувших перепонок никуда не делся, став фоном мира) пробивался плеск воды и шелест камыша.
Я открыл глаза.
Надо мной было серое, низкое небо.
Живой.
Эта мысль пришла не с радостью, а с тупым удивлением. Второй раз. Второй раз эта проклятая река пытается меня убить, и второй раз выплевывает обратно на берег, как несъедобный кусок.
Я попытался пошевелиться и застонал сквозь стиснутые зубы. Спина горела огнем — взрывная волна и жар пара прошлись по ней, как наждак. Одежда на мне превратилась в лохмотья, пропитанные водой и илом. Левое плечо — то самое, которым я ударился о воду — распухло и не слушалось.
Я с трудом перекатился на бок и встал на четвереньки. Голова закружилась, к горлу подкатила тошнота. Меня вырвало речной водой и желчью.
Откашлявшись, я осмотрелся.
Я был на узкой полосе песчаного берега, заросшего ивняком. Река здесь разливалась широко, течение было ленивым, спокойным. Это были плавни, километрах в пяти-семи ниже Малого Яра.