Мы поднимались по склону молча.
Дождь усилился, смывая следы крови, превращая всё в серую, однородную жижу.
Я шел, опираясь на плечо Игната, и чувствовал, как внутри меня что-то умирает. Та часть меня, которая верила в цивилизацию, в гуманизм, в прогресс.
Здесь, в 15-м веке, прогресс выглядел как труба, набитая гвоздями.
И я был его пророком.
Глава 20
Мы возвращались в Малый Яр не как беглецы, а как хозяева положения. Но это было страшное хозяйствование.
Дождь, смывавший кровь в Волчьем распадке, прекратился, сменившись колючим ветром. Небо очистилось, и на нем высыпали звезды — холодные, равнодушные, похожие на рассыпанную соль на черном бархате.
Мы шли молча.
Адреналин, который держал меня на ногах во время взрыва и расстрела, схлынул, оставив после себя тупую, свинцовую усталость. Каждый шаг отдавался в позвоночнике, сожженная спина горела так, словно меня снова приложили к паровой трубе. Но это была та боль, с которой можно жить. Боль сделанного дела.
В центре нашей процессии двигалась волокуша. Игнат и двое охотников тащили её по раскисшей грязи. Теперь там лежал не только черный сундук с бумагами, которые стоили дороже золота. Рядом с ним, подпрыгивая на кочках, лежал тяжелый, промокший холщовый мешок.
В нем была голова наместника Авинова.
Сзади, спотыкаясь и охая, плелись трое пленных гвардейцев. Их руки были связаны за спиной, оружие отобрано, а с голов сбита спесь. Они видели, как их непобедимый командир, хозяин края, умер от одного щелчка пальцев «инженера». В их глазах, расширенных от ужаса, я читал не страх плена. Я читал суеверный кошмар. Для них я больше не был бунтовщиком. Я был демоном.
В лагере не спали.
Дозорные на вышке увидели нас еще на подходе. Рог протрубил сигнал, и тяжелые ворота распахнулись мгновенно.
Люди высыпали навстречу с факелами, с вилами, с топорами. Женщины прижимали к себе детей, старики крестились.
Они ждали беды. Они ждали, что из леса выйдут каратели Авинова, чтобы жечь и убивать.
Но вышли мы.
Когда свет факелов выхватил наши фигуры — грязные, в крови, но живые, в дорогих плащах, снятых с убитых врагов, — по толпе прошел единый вздох. Он был похож на шум ветра в соснах.
— Живы… — прошелестело в рядах. — Вернулись…
— Авинов где? — крикнул кто-то из темноты, голос был ломким, напряженным. — Где супостат?
Серапион вышел вперед.
Он выглядел как древний вождь. Медвежья шкура на плечах, меч на поясе, лицо в копоти. Он шагнул к волокуше, развязал горловину мешка и рывком, за слипшиеся от крови волосы, поднял голову наместника вверх.
В неверном свете огня искаженное лицо Авинова — с оскаленным ртом, с пустыми, остекленевшими глазами — казалось маской из преисподней.