— Уходим! — заорал кто-то из них. — Это проклятое место! Дьявол помогает им!
Они отступали к лесу. В панике. Бросая оружие, бросая раненых.
Мы гнали их до границы песка. Дальше не пошли. Сил не было.
Я остановился, опираясь на меч как на трость.
Грудь ходила ходуном. Легкие горели огнем, в горле пересохло.
Вокруг лежали тела.
На этот раз и наши тоже. Один из плотников был мертв — копье в груди. Рыбак лежал ничком в луже крови, не шевелился.
Но мы стояли.
Мы стояли на палубе нашей разбитой, дымящейся баржи, и мы владели полем боя.
Лагерь наемников был пуст.
— Победа? — спросил Левка, выглядывая из-за мачты. Он сжимал в руках окровавленный нож, глаза были по пять копеек.
— Передышка, — ответил я, глядя на лес. — Они ушли. Надолго. Такой страх быстро не проходит.
— У нас есть время? — спросил Никифор, баюкая сломанную руку.
— Час. Может, два. Пока они не поймут, что нас всего десяток.
Я посмотрел на нашу баржу.
Она все еще сидела на мели. Руль оторван (мы видели только огрызок). Трюм, возможно, тек.
Но мы были живы.
И перед нами лежал вражеский лагерь. Полный ресурсов, которые были нам так нужны. Еда, железо, инструменты. И информация.
— Никифор, — сказал я. — Организуй дозоры. Остальные — в лагерь. Мне нужно знать, кто ими командовал. И забрать всё железо, что у них есть. Нам нужно чиниться и уходить.
Я посмотрел на связанного Рыжего, который лежал у рубки без сознания.
— А этого — в трюм. Он мне многое расскажет.
Мы выиграли бой. Но война только начиналась.
Глава 9
Мы сидели на палубе — кто где упал.
Я сполз по стенке рубки, чувствуя, как дрожат колени. Руки, сжимавшие рукоять трофейного меча, свело судорогой — я не мог разжать пальцы. Рядом Никифор пытался стянуть с головы варяжский шлем, но руки не слушались, скользили по металлу. Анфим просто лежал на спине, глядя в небо, и его грудь ходила ходуном, втягивая воздух со свистом, как кузнечный мех.
Мы победили. Но мы были похожи не на триумфаторов, а на жертв кораблекрушения, которых случайно выбросило на вражеский берег. Разбитые, грязные, обожженные, в чужой крови и масле.
Баржа лежала носом на берегу, накренившись градусов на двадцать. Это был мертвый угол. Любой речник скажет: с такого крена не снимаются. Палуба была скользкой от той самой смеси масла и угольной пыли, которая спасла нам жизнь. Теперь она мешала нам самим — ноги разъезжались, стоило попытаться встать.
— Живы… — прохрипел Никифор наконец, сдернув шлем. На лбу у него вздулась огромная шишка, запекшаяся кровь чернела на брови. — Мирон Игнатьич… мы живы.
— Пока да, — ответил я. Голос был чужим, скрипучим. Горло обожгло криком. — Но если мы останемся здесь до ночи, они вернутся.