Мы бережно, как младенца, уложили трубу в глиняное ложе. Я лично выверял угол наклона, подкладывая плоские камни под казенную часть. Жерло смотрело точно на пятачок перед камнем.

— Фиксируй, — скомандовал я. — Забивай глиной намертво. Отдача будет чудовищной, если труба шевельнется хоть на сантиметр — заряд уйдет в небо или зароется в землю. Она должна стать частью горы.

Мы забили пространство вокруг трубы камнями, глиной и землей, утрамбовывая их черенком лопаты до состояния бетона.

— Маскируй, — сказал я, когда из склона торчал только черный зев, похожий на нору зверя. — Ветками, мхом, прошлогодней листвой. Ничего не должно блестеть. Никакого свежего грунта. Склон должен выглядеть так, будто здесь сто лет никого не было.

Игнат работал споро и аккуратно. Руки кузнеца привыкли к точным движениям. Через десять минут склон выглядел девственно чистым. Опасность выдавало только маленькое отверстие в дерне, куда уходил фитиль.

Детонатор. Самая слабая часть плана. Мой ночной кошмар.

У нас не было бикфордова шнура. Не было электричества и проводов.

Был только примитивный стопин — пеньковая веревка, которую Игнат всю ночь вываривал в растворе селитры (соскребая её со стен старых нужников и навозных куч) и сушил над горном.

Она горела. Я проверял. Но она горела быстро, с шипением, боясь сырости.

Мы протянули этот фитиль от трубы вверх по склону, пряча его в неглубокую канавку, выложенную сухой корой, и присыпая сверху рыхлой землей. Каждый сантиметр фитиля был заизолирован от влаги. Двадцать метров жизни и смерти.

Конец вывели за толстый ствол старой, разлапистой ели, на самом гребне оврага, метрах в пятнадцати от дороги по вертикали. Отсюда открывался отличный обзор на «сцену», и ствол давал надежное укрытие от ответных стрел и осколков.

— Это мой пост, — сказал я, проверяя сухость трута и кресала в специальном непромокаемом кожаном мешочке. Руки слегка дрожали, и я сжал их в кулаки.

— Ты? — усомнился подошедший Серапион. Он с сомнением посмотрел на мою перевязь. — С одной рукой? И в таком состоянии? Тебя шатает ветром, Мирон. Давай я. Или Игнат. У него рука твердая.

— Нет.

Я посмотрел на них. На их уставшие, грязные лица.

— Я это придумал. Я это рассчитал. Я несу ответственность за результат. Если заряд не сработает, или сработает не вовремя — это будет моя ошибка, а не ваша.

Я помолчал, глядя вниз, на место будущей казни.

— И потом… это личное, Серапион. Кузьма — мой друг. Я привел его в этот мир паровых машин, и я его сжег. Авинов — причина. Я должен видеть его глаза, когда это случится. Я должен сам нажать на спуск. Это моя терапия.