— Пей! — велел бородач. — Только не жадничай. Тебе надо расслабиться.

К лодке подплыл бледный и взъерошенный Алекс, рывком перегнулся через борт и, не снимая ласт, сел на деревянную лавку рядом с Гаечкой, обнял ее. Девушка сморщила нос и заревела, ткнувшись носом ему в грудь.

— Ну и напугала ты нас, — твердил он.

Бородач наблюдал за молодежью с умилением и улыбкой, аж руки на груди лодочкой сложил.

Леонид Эдуардович и второй рыбак пытались привязать палатку к лодке длинной веревкой, чтобы отбуксировать ее к берегу. Наконец у них это получилось, и они полезли в лодку, я — вслед за ними.

Гаечка к тому моменту немного успокоилась. Обхватив себя руками, она покачивалась из стороны в сторону. Рыбак закручивал флягу.

— Вот так.

— Неужели ты думала, что мы тебя бросим? — спросил Алекс.

— Нет, — мотнула головой она. — Но знаешь, как с-страшно. Ты там, душно, д-дышать нечем. С—с-с… Сначала ждешь, что тебя вот-вот с-спасут, потом п-понимаешь, что уже спасли бы, и что-то н-н-н… Не так. После начинаешь з-задыхаться, метаться и выть от б-бессилия. И понимаешь, что задохнешься тут к черту или с-сваришься. И только потом твое вареное тело вытащат с-спасатели. У-ужас.

Лодка завела мотором и медленно поплыла к берегу. Запахло горючим — Гаечка расчихалась.

В воде никого не было: ни Наги, ни Тимофея, ни Димонов. Все повернули назад, когда поняли, что не справляются, потому что реально было уплыть в открытое море и там утонуть, обессилев. Только Алекс плыл до конца. Как и у меня, у него от перенапряжения тряслись ноги. Похоже, мальчик-мажор, не знавший отказа, запал на Гаечку, которая к нему холодна.

Для него этот лагерь особенно поучителен: он столько раз получил по носу, сколько за всю жизнь не получал.

Лодка все плыла и плыла. Меня тоже начало трясти, только сейчас стало понятно, как далеко я заплыл. Мог бы ведь и палатку не догнать… точнее, я уже понимал, что не догоню ее, и обратный путь мог не осилить, ведь течение уносит в море.

Берег медленно приближался. Я заметил столпотворение, куда мы и направились. Сейчас, наверное, каждый чувствовал себя Эгеем, всматривающимся в паруса: белые или черные? Погиб ли Тесей или нет? Вот только парусов у нас нет.

Ветер еле доносил голоса. Леонид Эдуардович сел на нос и закричал:

— Все в порядке! Норма! Окей!

Замахал руками, начал изображать сердца и «Класс», но было сильно далеко, и остальные не понимали его. Когда поняли, запрыгали, начали обниматься. Гаечка осознала, что весь сыр-бор из-за нее, и с головой укуталась покрывалом.

На мелководье мы выпрыгнули за борт, в лодке только Гаечка осталась, дотолкали посудину к берегу под рукоплескание москвичей, и воспитателей, и смахивающей слезы Илоны.