Он порвал некоторые ее книги, разбил уже два мобильника; он с силой толкал ее, щипал, таскал за волосы. А с тех пор как вернулась первая жена, стало еще хуже, он тянет Сандрину на дно вместе с собой, как в ту субботу, когда он пришел в бешенство и схватил ее за горло. Он никогда не сжимал ей горло с такой силой, а в воскресенье — пощечина, первая и последняя, он же дал слово — мужчина, который плачет, — что такого больше не будет. Прошло всего ничего, а он уже ее подозревает, и она боится, что вернулся не мужчина, который плачет, а господин Ланглуа. Но она солгала, и он ничего не заметил. Он не устает повторять, что ему все известно, он говорит: не стоит и пытаться что-то скрывать от него, потому что он все равно узнает. И вот она солгала, и он ничего не заметил. Он всегда говорил, что она безнадежная дура, чтобы выйти сухой из воды, что он выучил ее наизусть и при первом же намеке на вранье ей не поздоровится. Но она солгала, и он ничего не заметил. Сандрина цепляет на вилку лазанью и улыбается ему; улыбка у нее искренняя и спокойная. Он хмурит брови: — Что это с тобой? Ты какая-то странная. И она отвечает: — Просто мне полегчало. А вот это чистая правда: на этот раз ей не нужно притворяться, ей действительно полегчало, что-то возникло, появилось какое-то другое измерение, в котором ему известно не все. И если так, то, может быть, не все, что он говорит, правда? Он говорит, что убьет ее, если она уйдет; он говорит, что она слишком большая тупица, чтобы найти кого-то другого, да и никто ее, уродину, не захочет, кроме него. Так ли это? Он говорит, что раз она живет в его доме, то должна соблюдать установленные им правила; что она должна до Рождества бросить свою сраную работу и продать гнилую тачку; что ее место здесь; что за работу она держится только для того, чтобы заигрывать с козлами-адвокатами, а машина ей нужна, чтобы трахаться с ними… Но ведь это не так. — Ты меня слышишь? Голос напряженный, тревожный. Следи за собой, спустись на землю, слушай его, слушай, и все обойдется. Сандрина говорит: — Прости, я такая рассеянная, я так волновалась… Ей хочется добавить что-то надежное, безопасное, один из разрешенных вопросов вроде «Ты проголодался?», но под ногами у нее зыбучий песок. Она решается: — Надеюсь, с тобой хорошо обращались? Но он заявляет, что не хочет об этом говорить. Они молча едят. Сандрина заканчивает раньше, ей больше не хочется. Он смотрит на ее тарелку, собирается что-то сказать: разумеется, что ей надо доесть, что это очень вкусно. Или: