— И что собираешься делать? — поинтересовался он, когда программер закончил рассказ.
— Не знаю. К ним идти не хочу. Сволочи они. Могли бы прийти нам на помощь, если б захотели. Нельзя им видите ли. К пиндосам тоже не хочу.
— Антон, Настя дорога мне так же, как и тебе. Но даже я их понимаю. Ей суждено было умереть.
— Нам всем суждено умереть, Рома. Рано или поздно. Когда достигну нужного уровня, спасу Настю. Попытаюсь спасти, — поправился программер.
— Что задумал?
Тоха лишь улыбнулся.
— Не скажу, Ром, не обижайся. Наверняка в этой комнате есть их глаза и уши.
Программер встал, и, держа в руке почти пустую кружку, слегка отодвинул штору. На улице в свете газового фонаря на их окно смотрит солдат. Шинель распахнута, руки в карманах. Из-под сдвинутой на бок папахи выбивается тёмный чуб. Лицо давно не брито, как у Тохи. Чем-то напомнил матроса из Петрограда, что доматывался до них с Настей.
Солдат встретился взглядом с Тохой, сплюнул и неспешно шагнул прочь, собираясь уйти.
Пространство уже знакомым способом дёрнулось, будто киноплёнка, солдат стоит под фонарём. Новое «подёргивание».
Пусто.
* * *
На следующий день
13 (26) декабря 1917 г.
г. Новочеркасск
Тоха вышел из подъезда и вдохнул морозный воздух. Поправил на плечах вещмешок.
Чуть поодаль на фоне голубого неба под лучами солнца блещут золотом купола собора. Деревья покрыты инеем. Шурша шинами по снегу, проехал легковой автомобиль.
— Идём, — из подъезда вышел Ромыч. Тоже с вещмешком за плечами.
Сюда они уже не вернуться.
Свернули на широкую, многолюдную улицу. Навстречу движется поток народа. Военные, гражданские, студенты. Мелькают казачьи лампасы, офицерские, генеральские, юнкерские погоны. Белые платки сестёр милосердия.
Настроение отличное.
Проскакали верховые казаки. Звеня бубенчиками, пронеслись сани. На углу застыл городовой. Тоха с удивлением посмотрел на постового. Тот, заметив взгляд офицера, козырнул. Тоха с Романом тоже вскинули руки к фуражкам.
Слаженным строем, сверкая устремлёнными вверх штыками, прошли два десятка офицеров под командованием штабс-капитана.
И тут среди потока радостных интеллигентных лиц, хороших костюмов резким контрастом резанула по глазам топающая навстречу группа из трёх солдат. Шинели нараспашку, без поясных ремней. Лица озлобленны. Идут, не сторонясь, бросая полные ненависти взгляды на офицерские погоны. Будь это в Питере ли в Москве, да хоть в любом городе центральной России, сорвали бы их, морду разбили, или вообще грохнули лишь за то, что офицер.
Средний кажется знакомым. «Точно, — узнал Тоха. — Этот хмырь ночью стоял под окном и глазел на меня».