Ну, и в ринге давно не стоял — с самой Анакопии, когда мне Эрнест чуть не навалял. Так что потребность разогнать по крови норадреналин, стукнуться лбом о чей-то кулак и продемонстрировать удаль молодецкую вполне сформировалась. А потому — почему бы не совместить… Нет, приятным это не назовешь, да и полезным — тоже… Тут на ум скорее приходили древнегреческие боги Гермес и Танатос. Первый — как покровитель пройдох, а второй — любитель саморазрушения.

Нет, я не отправился бить морды сразу после приезда. Конечно — навестил корпункт, как положено, сходил на работу. Разгребся в течение пары дней с текучкой и получил нарезку заданий от директора. Одно порадовало: на днях нужно было съездить в Дубровицу, точнее — в Дубровицкий район, там модернизировали спиртзавод, назначили нового директора… Спирт класса «Экстра» и «Альфа что-то там» — это сырье стратегического характера! В любом случае — наведаться на малую родину очень хотелось. Ну, там — пообнимать родные осинки, порыдать у порога рЫдакции незабвенного «Маяка»…

Когда я выловил наконец дико суетливого в эти дни начальника и поведал ему идею попробовать разнюхать о «бегунах» в ушанках, Старовойтов состроил страдальческую морду:

— Ай, Белозор, делай что хочешь! Ты, главное, по заданиям материалы мне сдавай вовремя и дальше — твори что душа пожелает, я умываю руки. Знаешь, я, например, не удивлюсь, если ты интервью с инопланетянином запишешь или с путешественником во времени! Ты — чудила, Белозор. И я в твои долбанутые дела лезть не буду, пока ты пользу приносишь. Но и прикрывать не стану, этим пусть твой престарелый красавчик Исаков занимается…

Он что — ревновал? Конкуренция за звание самого обаятельного и привлекательно моложавого дядечки столицы? Действительно, амплуа у них было одно: роскошный шеф, обаяшка и любитель женщин. Но Исаков всяко был посвежее и повлиятельнее, а на стороне Михаила Ивановича играли опыт и знание местных условий, так что за сердца и тела минских разведенок из полусвета явно разгоралась нешуточная борьба… Смысл которой, правда, от моей моногамной душонки ускользал.

— Я обо всём сообщу Ваксбергу! Если тебя арматурой до полусмерти изобьют — то он, по крайней мере, будет знать, о чем писать в некрологе! — вдогонку мне прокричал директор корпункта. — Я за счет корпункта оплачу эпитафию на надгробной плите: «Здесь похоронен Герман Белозор — человек и идиот!»

— Не дождетесь! — откликнулся я, выбегая за дверь. — Ещё не спето столько песен и не сотворено столько дичи!

— О горе мне! — артистично возопил Старовойтов, воздевая руки к потолку.