— На пятый — четыре суточных с мясом! Каши гречневой с маслом! Пирог круглый — живье-е-ем!

Прооравшись, служитель вернулся к нам с той же услужливой улыбкой, готовый продолжать.

— А горло промочить чем желаете?

— Ассортимент огласи, любезный, — потребовал я, вертя в пальцах монету. — Чем народ потчуете, кроме сивухи?

Парень, почуяв интерес к «благородным» напиткам, затараторил, ловко загибая пальцы:

— Все, что душе угодно-с! Ежели освежиться желаете — сельтерская есть, натуральная, «Вагнера», пузырьки так и играют — в нос шибает, что твоя горчица! Для поправки здоровья опосля тяжелых трудов — кислые щи в бутылках, выдержка — зверь! Пробки в потолок бьют, не хуже шампанского-с, аж люстры дрожат!

Он перевел дыхание, понизив голос до интимного шепота, будто выдавал государственную тайну:

— А ежели господа желают вина красного, заграничного манера… Тут выбор богатейший. Есть «Лафит» за нумером десятым — красный, густой, язык вяжет, чернила чистые! Есть «Лиссабонское» сладкое, губы клеит. Есть «Дюпре» — правда, с вороной на этикетке вместо орла, но пробирает — мое почтение! Опять же, мадера ярославского розлива — первый сорт, в голову бьет как пушка!

— Вино оставь барышням да приказчикам, — поморщился я. — Наливки есть?

— Как не быть! — просиял половой, поняв, что клиент созрел. — Вишневая на косточке, тягучая… Рябиновая на коньяке — от любой хвори… Клюковка — как слеза!

— Неси малиновую. Или спотыкач. Самую лучшую, густую. И штоф один.

— А водки? — вдруг взвизгнул Штырь. Он аж подскочил на стуле, хищно раздувая ноздри. В глазах загорелся тот самый нехороший, мутный огонек. — «Казенной» тащи! Два штофа! Нет, четверть неси! Гуляем!

— Отставить водку.

Мой голос лязгнул, как затвор винтовки. Штырь поперхнулся воздухом, лицо его пошло нездоровыми красными пятнами.

— Ты че, Пришлый? — зашипел он, брызгая слюной. — Куда лезешь? Мы что, бабы — варенье хлебать? Я мужское пойло хочу! Убиться хочу, понял⁈

— Убьешься ты завтра, — спокойно, но жестко осадил я его, глядя прямо в бегающие крысиные глазки. — Когда с больной головой и трясущимися руками на дело пойдем.

Наклонился к нему через стол, понизив голос до шепота, чтобы не слышал половой.

— Дурак ты, Штырь. Водка — она для грузчиков в порту, чтоб скотство свое забыть и в канаве валяться. Мозги отшибает напрочь. А наливка — напиток господский. Кровь греет, сахар в ней — силы вернет после работы. И стоит она, дубина, в два раза дороже твоей сивухи. Ты теперь при деньгах. Почувствуй вкус жизни, а не просто хлебай, нос зажимая.

Аргумент про «дорогое» и «господское» вошел в мелкого тщеславного паршивца как нож в масло. Штырь, только что готовый лезть в бутылку, осекся. Пить то, что дороже водки, — это статус. Это он, бывший лакей, понимал лучше других.