— Ладно… — буркнул он, плюхаясь обратно на стул, но все еще кривясь для проформы. — Неси свое варенье. Глянем, чем баре травятся. Но, если чего не так, с тебя, Пришлый, штоф «Смирновской»!

Его взбрык я оставил без ответа, но для себя пометку сделал, что надо обучить «атамана» уму-разуму.

Вскоре нам потащили первые блюда. Половой с профессиональной ловкостью метал на стол исходящие паром горшки. Щи — густые, янтарные от жира, прятали острова разварной говядины. Гречка тонула в золотистом озере масла. Пирог дышал жаром, источая дух лука и печеного теста.

Штырь, все это время сверливший ненавидящим взглядом бегающую прислугу, толкнул меня локтем.

— Глянь, — прошипел он, кивая на полового. Губы его скривились в мстительной ухмылке. — Ярославские шельмы. Все как на подбор. Сытые, гладкие, морды в масле… Я ведь таким же был. Кланялся, «чего изволите» лепетал. А теперь, вишь, как обернулось! Я — барин! Сижу тут чин чином, а они вдругорядь бегают!

— Ладно, никшни! — прервал его Кремень. — Сперва похрястаем, потом базлать будем!

Первые минуты прошли в благоговейной тишине, нарушаемой лишь звоном ложек о фаянс и влажным, звериным чавканьем. Сивый ел страшно. Он заглатывал не жуя, давясь кусками мяса, вытирая хлебной коркой миску до зеркального блеска. В этом была какая-то первобытная, пугающая искренность: вот прям видно было по его простодушной роже, что Сивый хоть и понимает умом, что никто у него эти щи не отнимет, но нутро его, желудок, не верит до конца, что эта еда не исчезнет.

Ничего. Это пройдет. Отучим!

Штырь ковырял вилкой мясо, напуская на себя вид гурмана, но глаза его крысиными бусинками шныряли по столу, оценивая, что бы еще ухватить. Кремень же навалился на еду с хозяйской обстоятельностью, то и дело отирая жирный подбородок рукавом жигиного пиджака.

— Наливай, — скомандовал атаман с набитым ртом, кивком указывая на графин.

Тягучая рубиновая жидкость полилась по рюмкам. Сладкая, коварная вещь.

Кремень опрокинул стопку залпом, сморщился.

— Вода… — протянул он разочарованно. — Только сладкая. Говорил же, водки надо.

Но спустя минуту сахар и градус ударили в пустую голову тяжелым молотом. Лицо Кремня, распаренное горячими щами, пошло нехорошими багровыми пятнами. Глаза подернулись мутной, масляной пленкой. Он рывком расстегнул воротник куртки, обнажая серую, давно не мытую шею.

— Ух, жарко! — Ладонь с размаху хлопнула по столешнице. — Вот это жизнь, а? Я так, братцы, только на Пасху ел, когда еще батька живой был.

Он оглядел зал мутным взглядом «хозяина жизни».

— Гляди-ка, сидят, давятся извозчики всякие… Что, дядя, вылупился? — вдруг крикнул он какому-то купчику за соседним столом. — Не видел, как люди гуляют⁈