— Нас не порют, — согласился Кремень, высасывая клешню. — Дядек над нами нету. Зато нас кто хошь учит. И гаврила[9] метлой, и гужеед кнутом перетянет, если под колеса сунешься. А уж фараоны… Без всяких правил. Кому как повезет — кто в канаву, а кто и на погост.

Он кивнул на мою перевязанную голову, где сквозь тряпку проступило пятно.

— Это где тебя так приложили?

— Мастер, — коротко ответил я. — Деталь ему не понравилась.

— Бывает. А у нас за ошмалаш чужого кармана можно и перышко под ребро схлопотать, — так же просто, как о погоде, сказал Кремень.

Мы жевали жесткое мясо речных падальщиков, и напряжение потихоньку уходило. Хоть мы и были из разных миров: они вольные бродяги, мы казенные узники, — но говорили на одном языке. Языке голода и боли. Мы были не врагами, а просто разными стаями одного вида в этом каменном лесу.

— Лады. — Кремень вытер жирные руки о штаны, нарушая тишину. — Так вы чего сюда приперлись-то, мазурики?

— Рыбы половить. Снасти поставить, — угрюмо ответил Васян, доедая своего рака.

— Места эти у реки наши, — веско заметил вожак. — Мы тут ночуем. Но река длинная, мы там не каждый день бываем. Там, ниже, за поворотом, щука берет. Но уговор такой: если мы придем, а вы там — улов пополам. Поняли?

— Поняли, — кивнул я. — Только раз так, котелок — с вас. У нас посуды нет.

— Подходяще! — чуть подумав, согласился Кремень. — Небось не прохудится. Дровишек только принесите, а то лень собирать.

— Слушай, — вдруг вспомнил я содержимое приютской кладовки. — А может, вам соли надо? Или крупы какой? Гречки?

Глаза Кремня жадно блеснули.

— Соли? Это дело! Соль денег стоит. Это пригодилось бы! — Он даже привстал. — А чем еще поразжиться там можно?

— Покумекать надо. Глядишь, и накидалища какие найдем, вам на зиму, — закинул я удочку. — Старые шинели или дерюгу какую.

— За накидалище я тебя расцелую, Пришлый, — серьезно сказал Кремень.

Вдруг массивные деревянные балки над нашими головами мелко задрожали. Сверху раздался нарастающий, зубодробительный грохот, лязг железа и тяжелое, ритмичное шипение. Весь мост буквально заходил ходуном, с него посыпались труха, сажа и дорожная пыль, просачивающаяся сквозь щели настила прямо в котел. С непривычки это было жутко — казалось, что прогнившие опоры сейчас подломятся и вся эта махина рухнет в канал, похоронив нас заживо.

Грачик вжал голову в плечи, закрываясь руками, а Спица побелел, вжимаясь спиной в склизкую опору моста.

Кремень же и бровью не повел. Он лишь сплюнул в сторону и ухмыльнулся, глядя на наши перекошенные физиономии.

— Не дрейфь. Это паровик летит.