— Гони пятак, гнида! Сказал, гони!

Хриплые крики заставили нас замереть и вжаться в тень арки. Из подвальной двери, толкая друг друга, вывалились два тела.

Пьяные мастеровые, оба крупные, заросшие. Один — рыжий, другой — чернобородый.

— Ты мухлевал! Я видел! — взревел Черная Борода.

— Мухлевал? — икнув, оскалился Рыжий. — Да я тебе сейчас в харю намухлюю!

И, не откладывая дела, так сказать, в долгий ящик, тут же дал ему в зубы

Началась пьяная, неуклюжая свалка. Они обменивались размашистыми, неточными ударами, от вида которых, однако, по телу пробегал холодок. Пьяные кулаки с влажным, тошнотворным звуком врезались в скулы и челюсти. Спица и Грачик смотрели с ужасом. Васян — с мрачным интересом, будто и сам готов был прыгнуть в драку.

Свалка закончилась быстро. Рыжий, оказавшись проворнее, нырнул вниз, ухватил чернобородого за ногу и дернул на себя. Тот рухнул на землю с тяжелым, глухим стуком, приложившись затылком о камень.

Рыжий поднялся, отряхнулся, тяжело дыша. Подошел к неподвижному телу. И с оттяжкой расчетливо ударил его сапогом по лицу. Раз. Потом второй. Затем сноровисто, деловито перевернул бесчувственное тело и спокойно, без суеты, начал методично обшаривать карманы своей жертвы. Вытащил несколько мелких монет. При тусклом свете пересчитал их, зажав в грязной пятерне. Выругался — видимо, улов был невелик. Вытер рукой о штаны, презрительно сплюнул на стонущее тело и не оглядываясь побрёл прочь.

Полиции, понятно, поблизости не было. Свидетелей, кроме нас, — тоже. Победитель ушел с добычей. Проигравший остался в грязи, ограбленный и побитый.

Мы торопливо пошли дальше, оглядываясь по сторонам.

— Сволочь, — прошипел Васян.

— Да кто их разберет! Может, этот хмырь по заслугам отхватил! — не согласился Грачик.

А я молчал. Только что мы увидели в действии самый надежный и эффективный бизнес-план в этом городе. Дал кому-то в зубы — и у тебя теперь есть деньги. Что там принесут наши верши завтра — еще вопрос. А этот рыжий мужик преуспел прямо сейчас.

Мои размышления вдруг прервал тихий, сдавленный женский плачь и пьяное, гнусное бормотание.

Я жестом приказал всем замереть. Мы прижались к шершавой, мокрой стене и осторожно выглянули из-за угла.

У приоткрытой двери в подвал, откуда несло сивухой и дешевым табаком, громадный пьяный мужик, в котором легко угадывался мастеровой, пытался задержать девочку-подростка. Он сжимал ее тонкую руку своей лапищей, а свободной рукой неуклюже пытался обнять, бормоча:

— Пойдем, пташка, приголублю… Не бойся, говорю…

Девочка, наша ровесница, отчаянно упиралась, мотая голова. Слезы текли по ее щекам. У ее ног на липкой брусчатке валялась опрокинутая ивовая корзинка, из которой выпал аккуратный сверток белой ткани. Чистое, свежее шитье в этой грязи выглядело чужеродным.