Секунды текли как густая смола. Солдат топтался на месте, глядя в темноту под валом.

И в тот момент, когда, казалось, нервы уже лопнули, из кустов раздался странный звук.

Сначала жалобное, тонкое поскуливание. Так плачет побитая шавка, которую прищемили лапу. А затем, мгновенно набрав силу, звук перерос в злобный, захлебывающийся лай.

Гав-гав! Р-р-р-гав!

Штырь, залегший в бурьяне, гениально отрабатывал свой хлеб. Улица учит лучше любой театральной школы. Если бы я точно не знал, что это он, наверняка бы решил, что там сидит голодная, брехливая дворняга, которая, судя по звукам, раскопала что-то вкусное и теперь яростно защищает свою находку.

— Тьфу ты, пропасть… — выругался солдат, закидывая винтовку обратно на плечо.

В этот момент из темноты со стороны складов донесся зычный, уверенный бас:

— Эй, Дмитрук! Какого дьявола тебя там носит? Тебе где стоять велено⁈

Часовой подтянул ремень, вытягиваясь во фрунт перед невидимым в темноте начальством.

— Да вот, господин унтер… Шум услышал. Почудилось — лазутчик, иль злоумышляет кто. А это, вишь, сука какая забежала, роет, паскуда…

— Сучка, говоришь? — проорал унтер тоном, наглядно показывавшим, что он думает про такие оправдания. — Сам ты, Дмитрук, сука брехливая! Тебя где, паскуда, поставили? Тебя на пост у порохового магазина поставили! А ты по валам шатаешься, вор-рона! А ну на место! Еще увижу, что спишь на ходу или собак гоняешь — ей-ей, зубов не досчитаешься!

— Слушаю… — уныло протянул часовой, и его шаги заскрипели по гравию, удаляясь.

— И чтобы тихо у меня! — донеслось напоследок.

Мы лежали не шевелясь еще минуты две, пока шаги и ворчание наконец не растворились в шуме ветра.

Я медленно убрал ладонь с лица Кремня. Тот жадно глотнул воздух, перевернулся на спину и вытер грязь со лба рукавом ворованной куртки. В лунном свете я видел его блестящие, расширенные от страха глаза.

— Пронесло… — одними губами прошептал он. — Я уж думал — всё, хана… Штыком к земле приколет. А Штырь-то, а? Ну дает!

— Хорош болтать, — оборвал я его, поднимаясь на корточки. — Давай рыть, пока луна за тучи зашла. Потом светло будет, как днем. Работаем. Быстро!

Страх схлынул, уступив место холодной, злой энергии.

И мы по-пластунски поползли на гребень разрытого вала.

В темноте закипела работа. Кремень, рыча от натуги, вгонял заступ в спрессованную, твердую, как камень, землю.

— Быстрее, — подгонял я, чувствуя, как медь сетки врезается в ладони. — Еще заход!

Мешки, начали наполняться пугающе быстро. И делались при этом жутко тяжелыми. Свинец обманчив. Маленькая горсть оттягивает карман, а половина мешка становится неподъемной гирей.