— Понимаю. Можно мне остаться, пока вы здесь?

— Ну, что же, это можно. Итак, мистер Андервуд, цвет лица хороший. Сон?

— Отличный.

— Тревожные сны?

— Пока не было.

— Неплохо, неплохо. Если появятся — сообщить в срочном порядке. Аппетит?

— Вот, кстати, доктор, — вклинился Джеральд, — не пора ли переходить на бифштексы? В качестве укрепляющего средства?

— Хо-хо, бифштексы! Вы торопите события, дорогой мой. Пока разрешаю паровую говядину, умеренно, и паровые же котлеты. О бифштексах будем рассуждать в лучшем случае через недельку! — Доктор снова повернулся ко мне: — Гуляли?

— Пока нет, честно говоря.

— Непременно гуляйте дважды в день, я поручу сиделкам взять это на контроль. При хорошей погоде — минимум на час. Больше — можно, меньше — ни-ни. Свежий воздух и движение, мой дорогой! Теперь что касается процедур…

ВСЁ, ЧТО ДОКТОР ПРОПИСАЛ

С этого дня моя спокойная жизнь в реабилитационном отделении закончилась.

Сперва помимо гуляний док прописал мне горячие травяные ванны, массажи, ароматические окуривания и облучения какими-то красными кристаллами (для чего пациенты укладывались в одних трусах на лежаках, составленных в круг, надевали на глаза плотно прилегающие зелёные очки, а через четверть часа по команде переворачивались на животы — ещё на четверть часа). Установку все называли «Рубин», и меня каждый раз раздражали воспоминания о проклятии — но не том, которое сожрало прежнего хозяина этого тела, а о моём собственном.

Затем сиделкам Грейс вменили в обязанность проходить со мной по круговой садовой дорожке — сперва один круг, потом два, когда дело дошло до пяти, док радостно потёр руки и отправил меня на тренажёры…

Почти каждый день забегал Джеральд, приносил какие-то вещи, фотографии, всё надеялся всколыхнуть память. Надо ли говорить, что безрезультатно?

Фотографий было немного. Последняя по времени — та самая, фрагмент которой использовали в качестве иллюстрации к газетной статье. Последний прижизненный снимок настоящего Джеральда накануне его последнего боя. Оставаясь один, я иногда подолгу рассматривал её, пытаясь поймать хотя бы отголоски ощущений или воспоминаний…

Для начала, он… Ладно, пусть «я». Я сидел на лошади. Нет, наверное, на коне. Конь же должен быть более грузоподъёмным, правильно?..

Я смотрел на человека, который вроде бы был мной, и понимал, что о верховой езде, да и лошадях вообще, я имею настолько общие впечатления, словно последний раз видел всё это на картинке в детской книжке. Тем более отаких лошадях.

Конь был очень крупный, массивный, покрытый попоной, сплошь расписанной тускло светящимися знаками и ещё, кажется, кольчугой с цельными металлическими вставками.