Она отодвинула портьеру, и оказалось, что часть окна — это дверь, открывающаяся довольно легко.

— Время обеда прошло, но я распоряжусь, чтобы вам принесли те блюда, которые пока разрешены доктором.

— Буду вам крайне благодарен. Не сочтите за труд ответить: какое нынче время года?

— Начало лета, мистер Андервуд, семнадцатое июня, год триста шестнадцатый.

Я с трудом подавил вопрос: «Просто триста шестнадцатый? Не „тысяча“?» — и слегка склонил голову (максимальная любезность, на которую я сейчас способен):

— Благодарю.

* * *

Доктор разрешил мне небольшую порцию бульона (на вид и вкус похожего на куриный) и витаминные отвары из ягод, в которых я (кажется) угадал шиповник. Зато каждый час. Не могу сказать, что это было запредельно питательно, но по-глупому загнуться от заворота кишок (сколько месяцев этот чувак не ел? три? четыре?) мне и самому не хотелось, так что капризничать я не стал. Чтобы не думать о еде, взял с полки книгу и с удивлением понял, что вполне понимаю написанное. Должно быть, это остаточная память тела, как и понимание языка? Не может же быть, чтобы в совершенно разных мирах люди внезапно говорили одинаково. Где логика? Значит, вмешалась магия во время этого моего подселения, другого объяснения не вижу.

Книги были различных развлекательных жанров: несколько детективов, парочка любовных романов, дневники путешественников по экзотическим странам и одно фантастическое приключенческое сочинение о человеке, который попал в мир, начисто лишённый магии, и страшно от этого мучился.

Заглянув в несколько книг, я пришёл к выводу, что хотя мир и напоминает в чём-то викторианскую эпоху, отношения между мужчинами и женщинами здесь гораздо свободнее, чем можно было себе представить. Во всяком случае, романтическая проза оказалась довольно фривольной.

В целом же устройство мира до некоторой степени напоминало мой родной, множество стран и географических названий носили сходные или вовсе одинаковые имена. Или, быть может, я их воспринимал таковыми?

Вообще, начав об этом раздумывать, я осознал, что не смогу ни слова сказать на своём родном языке. Более того, я не помню, что это был за язык. Я даже прежнего имени своего назвать не в состоянии! Теперь я был Уильям Андервуд и никто иной. От прежнего бытия в другом мире остались лишь блёклые воспоминания, больше похожие на сны. Но если вы надеетесь, что пустоту заместила жизнь мистера Уильяма, проявившаяся во всей полноте, то делаете это напрасно. Не проявилась она никак. Я сидел в реабилитационной комнате и понимал, что обе моих жизни, какими бы они ни были, стёрты, словно их и не существовало вовсе.