Ки потрясенно молчал.
Прямо сейчас ценности рассыпались в прах. Непогрешимые функционеры превращались в примитивных политиков, подверженных человеческим страстям и порокам. Система перестала быть единой, она трещала по швам и в любой момент могла развалиться. А самый страшный диссидент скрывался, как выяснилось, не в Свихнувшихся Землях, а в элитных властных структурах.
Вне всякого сомнения, Муравецкий говорил правду. Функционер позволил устранителю прикоснуться к своему эмоциональному фону.
— Как вы меня отыскали? — спросил Ю.
Вопрос показался ему важным.
— Старые добрые технологии, — ухмыльнулся высший. — Жучки-паучки… Ты ведь никогда не разбирал смарт-браслет, да? И планшетом не интересовался. А зря.
Налетевший порыв ветра взъерошил кроны деревьев.
— Верный пес, — Муравецкий нагнулся вперед, чтобы потрепать Ки по плечу. — Ты всё делал правильно. По инструкции. Именно так и должны работать винтики Системы.
Тяжелый вздох.
— Но ты — всего лишь винтик.
Муравецкий неспешно выпрямился.
Заканчивать мысль не требовалось. Ки всё понял. Незаменимых нет. Устранитель будет устранен, стерт из реальности. Такая вот ирония судьбы. А потом исчезнет и Туэйн, человек с тысячью лиц.
— Я рад, что ты поумнел, — тихо произнес функционер.
Вдруг отчаянно захотелось жить.
24. Отступники
Лагерь напоминал разворошенный муравейник.
Весть о том, что Песчаные Коты не хотят примыкать к Армии неудачников, молниеносно разлетелась по Рубикону. И тут же ряды отступников начали пополняться. Выяснилось, что многие здравомыслящие люди обеспокоены происходящим. У кого-то Джум и его приспешники, утратившие человеческую сущность, вызывали отвращение. Кто-то боялся за свою семью и не хотел воевать с Анклавами. А подавляющее большинство просто решило бороться за свое право оставаться людьми.
Раскол повлек за собой серьезные последствия. За одну ночь Армия лишилась трети своих солдат. Бывшие приверженцы генерала сворачивали палатки, паковали вещи и перегоняли машины к воротам — туда, где уже выстраивались колонны Котов. Те, кто решил остаться, угрюмо освобождали место беглецам. Между соратниками Топора и последователями Годдарда вклинилось отчуждение. Условная демаркация представляла собой нетронутую полосу двухметровой ширины, которую никто не занимал.
Всю ночь и первую половину дня ревели моторы, слышалась отборная ругань, пыль стояла столбом. Формально Армия была племенем. Понятие «дезертирство» существовало, но за него полагалась самая страшная для Свихнувшихся Земель кара — изгнание. И эта кара утратила смысл, поскольку добровольное изгнание Джум не предусмотрел. И всё же, над машинами отступников зависло облако нервозности. Мужчины и женщины держались поближе к линии разделения, занимали позиции на броне своих вездеходов. Оружие держали в руках, не скрываясь. Давали понять Топору и всей Ставке — если дернешься в нашу сторону, получишь бой. Мы дорого продадим свои жизни…