И наконец, я повернулся к нему. К своему «отцу», князю Дмитрию Воронцову. Я посмотрел в его холодные, расчётливые глаза. И улыбнулся ему. Абсолютно искренне, без капли злости или страха. Я кивнул ему, как равному, и снова чуть приподнял кубок, словно произнося беззвучный тост: «За твою игру. За твою ставку. Посмотрим, кто выиграет».

И после этого, не отводя от него взгляда, я поднёс кубок к губам.

И выпил.

Вино было терпким, с привкусом ягод и… чего-то ещё. Металлического. Я сделал положенный глоток и опустил кубок.

Всё. Ритуал был завершён.

Я стоял в центре зала, и тишина была оглушительной. Мой поступок, моё обращение ко всем присутствующим, сломал весь ритуал. Я превратил его из формальности в личное заявление.

Князь Дмитрий Воронцов смотрел на меня, и впервые на его лице отразилось нечто, кроме холодного расчёта. Это было… недоумение. Он не понимал. Он не понимал, что произошло с его «слабым» сыном.

Анастасия Голицына стояла, опустив глаза, но я чувствовал её смятение. Я дал ей не то, чего она ждала. Я дал ей загадку.

Ректор Разумовский смотрел на меня с глубокой, задумчивой проницательностью. Он, кажется, начинал что-то понимать.

Я вернул пустой кубок слуге.

— Помолвка состоялась! — объявил ректор, нарушая тишину. Его голос был громким, но в нём слышались новые нотки. — Да будет этот союз крепким и во славу Империи!

Спектакль был окончен. Но настоящая игра только что началась.

Формальности после церемонии были короткими и холодными. Никто не улыбался. Главы Родов обменялись парой ледяных фраз, и делегация Голицыных отбыла так же быстро, как и появилась. Анастасия бросила на меня последний, долгий, нечитаемый взгляд, прежде чем уйти.

Меня немедленно, без всяких разговоров, сопроводили обратно в Башню Магистров. Мой «отец» не сказал мне ни слова. Он просто смотрел, как меня уводят гвардейцы, и на его лице была маска глубокой задумчивости.

Когда за мной закрылась дверь моих апартаментов, напряжение, которое держало меня всё это время, отпустило. Ноги подкосились, и я буквально сполз по стене на пол. Я сидел, тяжело дыша, и смеялся. Тихим, сумасшедшим смехом. Я сделал это. Я выжил. И я перевернул их шахматную доску.

Весь остаток дня я провёл в своих комнатах. Я ждал. Реакция должна была последовать.

И она последовала.

Вечером, когда я сидел за столом и пытался читать, синее пламя в камине вспыхнуло, и из него вылетел уже знакомый мне огненный шарик — вызов от ректора. Но он не подлетел ко мне. Он завис в центре комнаты и развернулся в проекцию.

Передо мной появилось изображение ректора Разумовского. Он сидел за своим столом, и вид у него был очень серьёзным.