— Но… — я сделал паузу, глядя ей прямо в глаза, — … если вы хотите пообщаться, познакомиться поближе… я здесь, к вашим услугам.

Я перехватил инициативу. Я отказался быть экспонатом, который она пришла изучать, и предложил ей быть… собеседником. Равным.

Анастасия смотрела на меня несколько долгих секунд. Её серая ледяная маска была непроницаемой. Она обдумывала мой ход.

— «Пообщаться»? — повторила она, и в её голосе прозвучали нотки сарказма. — Какая… неожиданная любезность от человека, который вчера на церемонии смотрел на мою семью как на своих злейших врагов.

Она не приняла моё предложение. Она нанесла ответный удар, напомнив о моём вчерашнем поведении.

— Впрочем, — продолжила она, не дожидаясь моего ответа, — раз уж вы так любезны, я задам вам один вопрос. Простой.

Она чуть подалась вперёд, и её взгляд стал ещё более пронзительным.

— Мой брат, Родион. После дуэли с вами он был в ярости. Он говорил, что вы были жалки. Что вы не смогли сплести даже простейший щит. А через два дня вы в одиночку обезвреживаете двух наёмников и создаёте «Кокон», который не всякий выпускник повторит. Объясните мне это несоответствие, княжич. Только, пожалуйста, без сказок о «пробудившемся даре». Я в них не верю.

Она откинулась на спинку кресла, ожидая ответа. Она загнала меня в угол, отрезав единственное правдоподобное объяснение. Она хотела правды. Или, по крайней мере, лжи, в которую она сможет поверить.

— Хорошо. Давайте по пунктам, — ответил я ровно, глядя ей в глаза. Я не собирался защищаться. Я собирался объяснять.

— Первое. Я не смотрел на вашу семью как на врагов. Я на них смотрел просто. — Я сделал на этом слове акцент. — Как на людей, которые стали частью моей жизни без моего на то согласия. И это слово как нельзя лучше выражает то, что я чувствовал в тот момент. Ни злости, ни страха. Просто… констатация факта.

Я видел, что мой ответ её удивил. Она ожидала оправданий, а получила философское рассуждение.

— Второе. — Я перешёл к главному обвинению. Я чувствовал, как внутри нарастает напряжение, но «Маска Покоя» держала лицо непроницаемым. — Вы можете не верить в «пробудившийся дар». Это ваше право. Но тем не менее — он есть. И я сам не могу его объяснить.

Я развёл руками, демонстрируя искреннее (почти) недоумение.

— Я не знаю, как это работает. Я не знаю, почему это произошло. Я просто… могу. Могу делать то, чего не мог три дня назад. И если у вас нет другого объяснения, кроме «сказок», то боюсь, у меня его тоже нет.

Я замолчал, отдав ей право решать, верить мне или нет. Я не пытался её убедить. Я просто изложил свою позицию.