Я понял, что другого пути нет. Нужно играть. Нужно принять правила этой безумной игры, иначе она меня сожрёт.

Но где-то глубоко внутри, под страхом и отчаянием, зародилось упрямое раздражение. А если не сдам — так и не сдам! И чёрт с ними, с этими Воронцовыми и их академиями! — пронеслось в голове. — Найду, чем здесь заняться! Интересно, есть тут какой-нибудь завод или что-то в этом роде? Мысль о привычном, понятном труде, о мире механизмов и схем, на секунду показалась спасительной гаванью в этом бушующем море магии и аристократических интриг.

Но это была лишь минутная слабость. Сейчас нужно было выжить здесь.

Я поднял голову и посмотрел лекарю прямо в глаза. Я решил сказать ему полуправду. Это был мой единственный шанс.

— Ладно… — мой голос обрёл твёрдость, которой я сам от себя не ожидал. — Я скажу вам правду. Полную правду, как она есть.

Я сделал паузу, собираясь с мыслями, выстраивая легенду.

— Я помню. Что-то. Обрывками, как во сне. Я помню моменты дуэли, вспышки света, лицо Голицына… Вспоминаю какие-то образы, картинки из… прошлого. Но собрать всё это в цельную картину упорно не получается. Словно в голове разбили зеркало, и я вижу мир через тысячи дрожащих осколков.

Я говорил искренне, потому что по сути так оно и было, просто я опускал самую главную деталь.

— Я в отчаянном положении, — я развёл руками, демонстрируя своё бессилие. — И вот с таким вот багажом памяти, мне просто не представляется возможным что-то там сдать, понимаете⁈ У меня в голове пустота на месте этих… плетений. Я даже не уверен, что смогу вспомнить, как правильно держать руки! К тому же, — я снова откинулся на подушку, демонстрируя слабость, — я крайне ослаблен!

Я замолчал, выложив все свои «карты» на стол. Я показал ему свою уязвимость, но не полную беспомощность. Я — Алексей Воронцов с серьёзной амнезией после магического удара, а не сумасшедший, утверждающий, что он — Петя Сальников.

Лекарь Матвеев слушал очень внимательно, не перебивая, его светлые глаза не отрывались от моего лица. Когда я закончил, он несколько секунд молчал, постукивая пальцами по своему колену. Он думал.

— Дискретная ретроградная амнезия с очаговым поражением мнемонических центров эфирного тела… — пробормотал он тихо, словно ставя диагноз сам себе. Затем он снова посмотрел на меня. — Это… объясняет многое. И вашу попытку «вспомнить» через практику, и ваше состояние.

Он поднялся со стула и подошёл к моей тумбочке. На ней всё ещё стоял поднос.

— Это очень плохо, княжич, но это не смертельно. Память тела и эфира глубже, чем память разума. Она может вернуться под давлением. Или… её можно подстегнуть.