Я обвёл их взглядом.

— Меня помолвили без моего на то согласия. Что ж… я это принял. И моя невеста, — я на мгновение встретился взглядом с князем Голицыным, — оказалась очень милой, доброй девушкой, как бы кто о ней ни думал.

Я сделал лёгкий, но подчёркнуто уважительный поклон в сторону Голицына.

— Князь…

Этот жест был как пощёчина — я напоминал ему о том цирке, который он устроил, послав свою дочь ко мне на «проверку».

Затем я повернулся к отцу Лины.

— Я удовлетворю вашу просьбу, князь Полонский. Вы хотели прямоты — получайте.

Моя улыбка исчезла. Лицо стало серьёзным, жёстким. Голос наполнился сталью.

— Я хочу знать, сколько ещё я буду здесь заперт?

Мой вопрос повис в тишине. Это было не объяснение. Это было требование. Ультиматум. Я не оправдывался за свой поступок. Я объяснял, что он — лишь следствие их действий.

Князь Полонский нахмурился, явно не ожидая такого поворота. Князь Голицын скрипнул зубами от моей дерзости. Ректор Разумовский оставался непроницаемым.

Но ответил мой «отец».

— Ты будешь здесь столько, сколько потребуется для твоей безопасности, — его голос был холоден, как лёд.

— Ты будешь здесь столько, сколько потребуется для твоей безопасности, — его голос был холоден, как лёд.

Я долго, не отрываясь, смотрел на своего «отца». Затем я очень сдержанно, почти незаметно, ему улыбнулся. Двуличная скотина.

— Откуда тебе известно, что я здесь, в безопасности? — спросил я тихо, но так, чтобы слышали все.

Мой вопрос был как камень, брошенный в тихое болото. Он был простым, но он нёс в себе скрытое обвинение. Ты же сам посылал ко мне убийц. Как ты можешь говорить о моей безопасности?

Я видел, как дёрнулся желвак на его щеке. Он понял мой намёк. Все поняли.

Князь Голицын криво усмехнулся, наслаждаясь дискомфортом своего врага.

Ректор Разумовский оставался непроницаемым, но я заметил, как он бросил на моего отца быстрый, острый взгляд.

Князь Полонский нахмурился ещё сильнее.

Мой отец выдержал мой взгляд.

— Потому что теперь, — ответил он, и в его голосе зазвенела сталь, — тебя охраняет не только стража Академии, но и моя личная гвардия, которая прибыла вместе со мной. Ни одна мышь больше не проскользнёт.

Я слушал его, и во мне поднялась волна ярости и бессилия. Его личная гвардия. Не охрана. Надзиратели. Он окружал меня, изолировал, брал в кольцо.

Я посмотрел ему прямо в глаза, и мой голос прозвучал сдавленно, но отчётливо.

— Вы считаете меня пешкой?

Этот вопрос был не про безопасность. Он был про всё. Про покушение. Про помолвку. Про эту клетку. Про всю мою новую жизнь.

Мой отец на мгновение замер. Этот прямой, отчаянный вопрос, заданный на глазах у всего Совета, был для него пощёчиной.