Лицо князя Полонского, отца Лины, окаменело.

— Откуда… откуда ты знаешь это название? — прорычал он.

Глава рода Шуйских побледнел как полотно.

Даже ректор Разумовский подался вперёд, его маска невозмутимости дала трещину.

Мой отец и Голицын переглянулись. Они были в курсе, но не ожидали, что я вынесу это на всеобщее обсуждение.

— Откуда я знаю? — я усмехнулся безрадостной, злой усмешкой. — Пока Академия не предпринимает никаких действий, «невольнику» самому приходится разбираться с теми, кто крадёт части тел магов, студентов. Они вершат тут свои дела, создают монстров, и всё это не только замалчивается, но и игнорируется.

Я обвёл их всех тяжёлым взглядом. Я хотел рассказать про Шуйского, про то, что видел его труп, но не мог. Это бы неминуемо подставило Лину и Дамиана. Нужно было действовать тоньше.

Я повернулся к своему «отцу».

— Отец. Я «благодарен» тебе за твою «заботу» обо мне. До сих пор не могу понять, связана ли эта забота с пробудившимся во мне даром или с твоей любовью ко мне, но… — я выдержал паузу, и мой голос стал твёрдым, как сталь. — … это моё решение. Как бы вам всем ни казалось, что я не вправе принимать никакие решения за себя. Я не намерен сидеть здесь, в заточении.

Ярость, холодная и чистая, вспыхнула в моих глазах.

— Помимо этого, мне нужен доступ к книгам. К Высшей магии. Потенциал, который бурлит во мне, — его нужно кормить. Он голоден. Очень голоден.

Я сделал шаг вперёд, всё ещё держа руку Анастасии, превращая нас в единый, неразрывный центр этой сцены.

— Отныне мне нужна ясность. Определённость. Понимание. Мне нужно, чтобы со мной считались. И не только со мной, — я посмотрел на Анастасию, а потом снова на Совет, — но и с моей будущей женой. Вы сами организовали эту помолвку. Два Великих Рода теперь вместе. И мы не будем сидеть в клетке, пока у нас под носом творится такая грязь.

Я замолчал, бросив им этот ультиматум. Я требовал не просто свободы. Я требовал знаний, власти и уважения. Я требовал признать мой новый статус.

В зале повисла мёртвая тишина. Члены Совета смотрели на меня, ошарашенные моей наглостью.

Первым дар речи обрёл князь Голицын.

— Да как ты смеешь… — начал он, побагровев от гнева.

Но его прервал мой отец.

— Молчать, Голицын.

Дмитрий Воронцов смотрел на меня. Не на сына. Не на пешку. Он смотрел на… соперника. Или на новый, непонятный ему инструмент. В его глазах впервые за всё время я увидел не холодный расчёт, а… интерес. Хищный, опасный, но интерес.

— Доступ к Высшей магии? — переспросил он тихо. — Ты понимаешь, о чём просишь? Это может тебя убить.