Я попытался найти компромисс, выход из этой дилеммы. Мне отчаянно хотелось не изоляции, а наоборот — быть среди людей, на виду. Это казалось более безопасным.

— Я бы… я бы хотел вернуться в свою группу, — сказал я уже спокойнее, пытаясь нащупать правильные слова. — К своим… однокурсникам. Я не хочу никаких привилегий. Я хочу быть как все. И я хочу сдать Проверку. Завтра. Вместе со всеми.

Ректор Разумовский выслушал мою тираду с непроницаемым выражением лица. Он не перебивал. Когда я закончил, он медленно покачал головой.

— Княжич, вы рассуждаете как студент. А я вынужден рассуждать как глава Академии, на территории которой чуть не убили наследника одного из Великих Родов. «Быть как все» для вас теперь — непозволительная роскошь.

Он поднялся из-за стола и подошёл к огромному окну.

— Вы вернётесь к своим занятиям. Со временем. Когда я буду уверен, что угроза устранена. А до тех пор вы будете в безопасности. И под присмотром.

Он обернулся, и его взгляд был жёстким и не терпящим возражений.

— А что касается Проверки… Вы действительно хотите её сдавать? После того, как доказали, что владеете «Коконом» на уровне, который и не снился вашим однокурсникам? Что вы хотите этим доказать? Свою смелость? Или свою глупость? Представьте себе лицо князя Голицына, которого вы вчера боялись, когда он увидит, что вы теперь умеете. Вы хотите спровоцировать новый конфликт? Новые слухи? Или вы хотите тихо, в безопасности, отточить свой внезапно проснувшийся дар?

Его слова были как удар под дых. Он был прав. Моё появление на Проверке вызовет бурю. Я не буду «как все». Я буду диковинным зверем, которого все будут разглядывать, бояться и ненавидеть.

— Это не обсуждается, княжич, — отрезал он, возвращаясь за стол. — Ваше желание похвально, но оно неразумно. Вы отправляетесь в Башню Магистров. Лекарь Матвеев, — он обратился к Степану Игнатьевичу, — проводите.

Это был конец разговора. Он не просто отказал. Он разбил все мои аргументы и показал, насколько я наивен.

Степан Игнатьевич шагнул вперёд.

— Идёмте, княжич.

Я сидел в кресле, раздавленный и побеждённый. Спорить дальше было бессмысленно. Я вздохнул. Обречённо.

— Хорошо.

Слово прозвучало глухо. Я поднялся с кресла. Степан Игнатьевич сделал ещё шаг ко мне, чтобы сопроводить. Но я не двинулся с места.

Я остановился.

— Но.

Я повернулся и снова посмотрел прямо в глаза ректору Разумовскому. И в этот момент я почувствовал, как внутри что-то сдвинулось. Это была не моя горячая, бессильная злость Пети Сальникова. Это было что-то иное. Холодное, древнее и полное гордыни. Наследие Воронцовых.