Жалкая попытка, — подумал я. — Но что сделано, то сделано. По крайней мере, я показал, что не боюсь, а теперь показал, что и отступать умею.

Ректор Разумовский молчал, изучая меня. Его лицо было непроницаемым. Он выиграл этот раунд, но я чувствовал, что моё отступление произвело на него не меньшее впечатление, чем моя первоначальная атака.

Наконец, он медленно кивнул.

— Принято, княжич, — произнёс он. — Приношу свои извинения за излишнюю резкость. Ситуация чрезвычайная. Ваш шок объясним. А ваш ответ… да, он меня устраивает.

Он снова откинулся на спинку кресла, и напряжение в кабинете немного спало.

— А теперь, когда мы разобрались с протоколом, давайте поговорим по-настоящему. Вы правы в одном. Эти двое сейчас в моих руках. И я, в отличие от вас, — он сделал едва заметную паузу, — имею способы узнать правду. И я её узнаю.

Он посмотрел на меня очень внимательно.

— Вы вчера продемонстрировали выдающиеся защитные навыки. «Кокон», который вы инстинктивно сплели, был на уровне выпускника, а не студента второго курса, который ещё позавчера едва не провалил дуэль. Лекарь Матвеев рассказал мне о ваших… занятиях. Но даже с учётом этого, ваш прогресс феноменален.

Он подался вперёд, и теперь в его голосе не было угрозы, только холодный деловой интерес.

— Я хочу знать, княжич Воронцов. Что с вами произошло на той дуэли? Что изменилось?

Я слушал его, и ледяные щупальца страха снова поползли по спине. Он подобрался слишком близко. Слишком.

Не нужно сбрасывать со счетов возможность, что этот ректор непричастен, — мелькнула отчаянная мысль. — Нельзя ему доверять… но вдруг? Вдруг возможно, что он не враг?

Мне отчаянно хотелось верить хоть кому-нибудь в этом проклятом мире. Но я не мог. Не после прошлой ночи.

Я смотрел на него, и мой разум лихорадочно искал наиболее правдоподобную, наиболее безопасную ложь. Но ложь была не нужна. Нужна была лишь тщательно отредактированная правда.

— Я… не знаю, — я честно посмотрел ему в глаза. И это была правда — я действительно не знал до конца, как это работает. — Должно быть… должно быть, шок. Само ранение… что-то во мне пробудило.

Я подался вперёд, пытаясь жестами и интонацией передать своё собственное замешательство.

— Как будто… всё, что я знал до этого, все эти плетения, все уроки… они были как россыпь деталей в ящике. Я знал каждую из них, но не мог собрать в одно целое. А потом… удар, боль, темнота… и когда я очнулся, они вдруг как-то сами по себе собрались. Сложились в единую картину. Понимаете?

В общем-то, я говорил чистую правду, — подумал я про себя. — Просто чуть-чуть умалчивал главную суть. Я, мать его, Петя Сальников. И мой мозг, привыкший к логике, тяжелому труду и станкам, просто упорядочил то, с чем не справлялся эмоциональный и запуганный Алексей.