Я сидел так минут двадцать, погружённый в книгу и свои мысли, когда в дверь моих апартаментов постучали.

Стук был тихим, но настойчивым.

Я замер. Это не мог быть лекарь, он обещал прийти только завтра. Лина только что ушла. Оставался… Дамиан.

Я встал и молча подошёл к двери. Прислушался. С той стороны было тихо.

Я не спешил открывать.

— Кто там? — спросил я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно.

— Это я, Одоевский, — донёсся из-за двери его узнаваемый, чуть насмешливый голос. — Не бойся, я не кусаюсь. Ректор просил передать тебе это.

Под дверью, в щель между дверью и полом, что-то просунули. Это был сложенный вчетверо лист плотного пергамента.

Я молча, не издавая ни звука, наклонился и поднял сложенный лист пергамента. Он был тяжёлым и прохладным на ощупь. Я был напряжён. Всё в этой ситуации казалось странным.

С той стороны двери Дамиан, очевидно, услышал шорох.

— Прочитай, Воронцов, — сказал он. — Это касается тебя напрямую. Кажется, твой папочка не теряет времени даром.

Сказав это, я услышал его удаляющиеся шаги. Он ушёл. Не стал дожидаться ответа или реакции.

Я остался один, с запечатанной запиской в руке. Сердце всё ещё колотилось от неожиданности. Я отошёл от двери в центр комнаты и развернул пергамент.

Это не было письмо. Это была официальная выписка из какого-то документа, переписанная аккуратным каллиграфическим почерком секретаря. Сверху стояла печать Канцелярии Ректора.

Текст был коротким и убийственно-официальным:

'ВЫПИСКА ИЗ УКАЗА ГЛАВЫ РОДА ВОРОНЦОВЫХ, КНЯЗЯ ДМИТРИЯ ИГОРЕВИЧА.

от 11-го дня месяца Огненного Листа, 301 г. Н. Э.

В связи с проявлением исключительного магического дара и в целях обеспечения должного уровня подготовки и безопасности, мой единственный сын и наследник, Алексей Дмитриевич Воронцов, до особого распоряжения помолвлен с княжной Анастасией Павловной Голицыной.

Помолвка вступает в силу немедленно. Обряд Обручения провести по окончании текущего учебного года.

Подпись: Д. И. Воронцов.'

Я читал эти строки, и они расплывались у меня перед глазами. Помолвлен. С Голицыной. С той самой, чей брат чуть не убил Алексея на дуэли. С представительницей враждебного клана.

Это не было похоже на заботу отца. Это было… политическим ходом. Жёстким и безжалостным. Он узнал, что я стал «сильным», и тут же использовал меня как фигуру в своей большой игре. Он не просто приковал меня к роду Голицыных. Он бросил меня в самое сердце змеиного гнезда.

Внизу, под официальным текстом, была короткая приписка, сделанная другим почерком — размашистым и нервным. Почерком ректора Разумовского.