Но вслух я выдаю один-единственный и, пожалуй, самый важный вопрос:
— Как ты могла его оставить там в квартире? Совсем одного, крошечного… Подгузники забрала, бутылочки, сумку его походную, даже коляску, а ребенка оставила. Зара, как ты могла? Я способен понять что угодно, но только не это…
— Я могу объяснить, — вдруг выдает она.
— Объясни, пожалуйста, — прошу ее с перекошенным лицом. — Как ты, родная мать, могла сотворить такое со своим ребенком? Он же живой, он…
— Он не вмещался, — пожимает плечами она.
При этом смотрит на меня с доброй долей уверенности, что ее объяснение все расставляет по полочкам.
— В смысле — не вмещался? — Чешу лоб.
— Ну… Не вмещался, — разводит она руками. — Все вместилось, а люлька с младенцем — вообще никак. Я планировала его забрать, собрала все-все вещи, а он никак не помещался. Если бы не это, забрала бы, честно-честно! Но машина ведь не резиновая. А я не могла задерживаться, перебирать вещи и все такое… Спешила.
Замираю в полнейшем ступоре, перевариваю услышанное. Но переварить такое не способен ни один желудок, уж тем более мой.
В эту самую секунду я понимаю — наш разговор не имеет смысла.
Мне нечего доказывать или выспрашивать у женщины, которая способна бросить ребенка потому, что он не вмещался в машину, которую она забила скарбом на продажу.
А Зара даже не понимает, что своим объяснением убила все на свете. Как ни в чем не бывало смотрит на меня.
Мерзко даже находиться рядом, но я все же заставляю себя усидеть на месте, задаю вопрос, который имеет крайнюю степень важности для меня и Кати:
— Кто отец Даниэля? Он знает о ребенке?
— Вытащи меня отсюда, и я все скажу, — улыбается она.
Чем выбешивает меня окончательно.
Произношу твердым, не терпящим возражений голосом:
— В мире нет вещи, которая заставит меня вытащить тебя отсюда. Этого не произойдет никогда. И твои родители тебе ничем не помогут…
Зара некоторое время молчит, видимо переваривает.
Затем резко меняет тактику поведения, в ней будто тумблер переключается, и она кричит:
— Ты чуть не убил их! Они — пожилые люди, они слабые, а ты так жестоко с ними обошелся. Строишь тут из себя белого и пушистого пострадальца, а по факту нелюдь!
О как, теперь мы любим родителей, надо же. А точнее, пытаемся воззвать к моему чувству вины. Все ж очевидно.
— Ты о них беспокоишься? — Мне смешно.
По факту я действительно обошелся с Гаспарянами жестко. Но… Само собой, не собирался превращать их в блин вместе с роллс-ройсом. Все, чего я хотел, — это как следует их напугать, чтобы выяснить, где Зара. И мне удалось. Как по мне, они еще легко отделались.