Глава 1
Семнадцать минут до критической точки.
Яркий свет операционных ламп бил в глаза, но я давно перестал замечать его точно так же, как перестал замечать гул вентиляции, негромкие слова анестезиолога и ритмичное попискивание кардиомонитора. Всё это было фоном, знакомым и привычным, как биение собственного сердца. Мои руки двигались с той выверенной точностью, которую дают только годы практики: скальпель рассекал ткани ровно там, где должен был рассечь, зажимы перехватывали сосуды за долю секунды до того, как кровь успевала хлынуть в операционное поле, а пинцет отодвигал связки с почти машинальной лёгкостью.
Печёночная артерия пульсировала под светом ламп, и я позволил себе секундную паузу, чтобы оценить её состояние. Стенки истончены, аневризма явная, но локализованная, что само по себе неплохая новость. Пациент — мужчина шестидесяти трёх лет по фамилии Воронов, попал ко мне с диагнозом, который большинство хирургов посчитали бы приговором: разрыв аневризмы печёночной артерии на фоне цирроза. Три других госпиталя отказали ему, но я взялся за этот случай, потому что моё эго не позволяло отступать перед сложными задачами, и мне действительно казалось, что смогу вытащить этого человека.
— Сосудистый зажим, — произнёс я, и моя операционная сестра вложила инструмент мне в руку ещё до того, как закончил фразу. Мы работали вместе почти восемь лет, и она читала мои движения, как опытный музыкант читает ноты.
Зажим встал на место. Кровоток прекратился. Теперь у меня ограниченное время, чтобы наложить анастомоз и восстановить кровоснабжение, прежде чем ткани начнут страдать от ишемии. Я уже видел в голове каждый шов, каждое движение иглы, каждый узел, который мне предстояло завязать, и это видение было настолько чётким, что остальной мир словно отступил куда-то на периферию сознания.
Десять минут до критической точки.
Игла прошла через стенку артерии с тем характерным сопротивлением, которое научился чувствовать кончиками пальцев. Первый шов лёг идеально, второй потребовал небольшой корректировки угла, третий снова был безупречен. Я работал в тишине, которую нарушали только мои редкие команды и ответные подтверждения ассистентов.
Где-то между четвёртым и пятым швом я почувствовал лёгкое покалывание в левой руке, почти незаметное, как будто затекла мышца от неудобного положения. Не придал этому значения, потому что тело хирурга привыкает к странным ощущениям во время долгих операций — к затекшим ногам, ноющей пояснице и сухости в глазах. Покалывание было просто ещё одной мелочью, которую следовало игнорировать.