— А память импланта Таэна, — произнёс я, стараясь, чтобы голос остался ровным, — показала мне другое.

— Я слушаю.

— Камеру и то, что под ней. Человека в семь моих ростов, свёрнутого в корнях Виридис Максимус. Серебряную сеть, покрывающую его целиком. Узор на его ладони, совпадающий с моим в масштабе. И шестнадцатое слово Языка, которое в старой версии звучит как «не буди».

Мудрец замер. Это была уже другая пауза — не та вежливая, которой он отмерял свои вдохи. Его янтарные глаза на секунду стали матовыми, словно за ними закрыли заслонку, и я понял, что ответ, который сейчас прозвучит, готовился четыреста лет на случай именно этого вопроса.

— Запретительная версия Языка, — произнёс он наконец, — это защитный механизм, встроенный спящим в самого себя. Любое существо, которое будят, произносит «не буди». Ребёнок, которого мать будит в школу, просит ещё пять минут, хотя накануне сам просил разбудить его вовремя. Зверь в норе, которого трогает охотник, рычит, хотя до этого сам выбрал нору, в которой его найдут. «Не буди» — не подлинная воля спящего — это рефлекс такой же старый, как сам сон.

Аналогия отеческая, мягкая, и именно в этой мягкости слышалась фальшь. Ребёнок, которого будят в школу, не свёрнут в корнях мирового дерева. Зверь в норе не весит больше холма. И никто из них не ждал тысячелетиями, чтобы кто-то наконец оставил его в покое.

Но говорить это вслух восьмому Кругу означало бы спорить о семантике в ситуации, в которой семантика была последним, что имело значение. Я сделал шаг назад, ровно один, и этот шаг был не отступлением, а созданием дистанции для разговора, которая ещё не закончилась.

— Я подумаю до завтрашнего рассвета.

Мудрец улыбнулся.

— Разумно. Я остановлюсь у ручья, в километре к северу отсюда. Не под твоими стенами, из уважения к деревне, которая тебя вырастила в нынешнего. — Он опустил взгляд на тело Таэна у моих ног. — Похорони его сам, если хочешь. Он был мой сорок лет, но последний час был твоим, и последний час в таких делах всегда весит больше первых.

Он развернулся и пошёл на север без спешки. Лозы перед ним расступались мягким веером, а позади смыкались так, будто никто никогда здесь не проходил.

Варган выдохнул медленно, почти беззвучно. Его плечи не опустились, но напряжение в них сменилось другим, более ровным.

— Лекарь, я держал стойку всё это время. Я не знал, что она умеет так липнуть. Земля сама держала меня, пока он стоял.

— Он проверял, удержишься ли ты. Ты удержался.

Варган кивнул и посмотрел на свои сапоги так, будто видел их впервые.