— Я Михаил Павлович Лисицин. Тёзка, получается. Рад знакомству.

Он поднялся с сидения и протянул мне руку. Я ответил на рукопожатие, и тут же едва не вскрикнул от боли. Амулет защиты от психомантии оставил на груди ожог от внезапной атаки. Мой удар кулака в лицо наглецу отбросил его на диван. Губарёв отшатнулся, бросил взор на упавшего, потом на меня и потянулся за оружием. Дуло пистолета уставилось в мою голову.

— Не боитесь случайно угробить своего пилота, Павел Александрович?

— Закрой рот, щенок, — поморщился он. — Не доводи до греха.

— Что происходит?

Психомант лежал без движения. Губарёв с беспокойством поглядывал на него и постоянно облизывался:

— Я даю тебе выбор, щенок. Ты либо живёшь, но позволяешь Лисицину сделать свою работу, либо ты не живёшь. Я найду, чем объяснить твою внезапную пропажу.

— Павел Александрович, — покачал я головой с насмешкой. — Вы опуститесь так низко, что попытаетесь стереть мне память о нашем разговоре? Не хочется терять пост? Или после падения Ивангорода по вашей вине — жизнь?

— Заткнись! — задрожал Губарёв. — Заткнись! Я не знал! Не думал! И учти, пистолет заряжен зачарованными пулями. Твои щиты, геомант, тебя не спасут.

— Мелко, Павел Александрович, — нехорошо улыбнулся я. — Очень мелко. Неужели не было времени подготовиться?

— Господи, да ты заткнёшься? — гаркнул Павел Александрович, потеряв пенсне. Лицо пошло красными пятнами. — Я считаю до трёх.

— Такие как вы причина всех бед Империи, — продолжил я. — Слишком увлечены своим эго. Личные интересы всегда ставите выше государственных.

— Раз!

— Талантливы только в изображении деятельности. Но каждый шаг корыстен!

— Два, щенок!

— Вы хуже Скверны, — процедил я, и тут Губарёв нажал на спусковой крючок. Разумеется, ничего не произошло. Он передёрнул затвор, щёлкнул ещё раз. А потом рукоятью разбил иллюминатор, в салон ударил холодный мокрый воздух, и я едва успел заслониться от сотен ледяных игл генерала. Воздушный таран удалось слить в сторону, загудела обшивка и вертолёт дёрнулся. Что-то запищало, пилот принялся выравнивать машину. Губарёв бодро поднялся на ноги, зачёрпывая силу из воздуха и конденсата.

— Выскочка деревенская, — всхлипнул генерал. — Если я обречён, то и тебе не жить.

По щекам потекли слёзы, и несколько хлёстких ударов ледяными дубинами сломили мои барьеры. От следующей атаки Плакальщика я тупо увернулся, шип пробил сидение и вышел где-то в кабине пилота.

Я вспыхнул пламенем, пытаясь хоть как-то испарять конденсат, помогающий воздушно-водному одарённому, но генерал быстро блокировал горение. Вертолёт качнуло, закружило. Но, по-моему, пилот уже не пытался ничего сделать. Он был мёртв.