Вот так сюрприз. Посреди разорённой пасеки, у расколотой колоды, сидел медведь. Не матерый, а крепкий пестун года в полтора-два. Морда от носа до ушей в мёде, к шерсти прилипли труха, травинки и куски сот. Вокруг гудели ошалевшие пчёлы. Зверь жмурился, отмахивался лапой и всё равно лакомился.

Я плавно вскинул берданку и осторожно потянул затвор.

— Не стреляй, Андрей, — едва слышно шепнула Саша. — Это Тишка. Он свой.

— Что за Тишка? Сосед ваш, что ли? — спросил я и опустил винтовку.

— Сосед, — так же тихо ответила она. — В прошлом году повадился к нам на пасеку ходить, колоды драть. Дед сначала хотел его пристрелить, а потом пожалел. Глупый ещё, молодой. Сказал: раз Бог послал дитя тайги, то и обижать его не след.

Она шмыгнула носом и продолжила:

— Дед каждый вечер на лесной поляне, у старого пня, то мёд оставлял, то рыбу с реки. Тишка уговор принял: гостинец забирал, а к нам во двор не совался. Дед верил: раз он надел своим запахом пометил, ни волки, ни другие медведи к нам не сунутся. Думал, вырастет, хозяином тут станет…

Саша замолчала. Медведь громко чихнул, обтёр лапой липкую морду и ещё сильнее размазал мёд по шерсти.

— А вчера дедушки не стало, — сказала она почти беззвучно. — На полянку гостинец никто не отнёс. Вот он, видать, на запах сам и пришёл.

Тишка снова полез в расколотую колоду, а я убрал палец со спуска.

— Давай двор обойдём, Андрей, — Саша осторожно потянула меня за рукав. — Через ворота зайдём, а не здесь полезем.

У ворот я остановился. На примятой траве отпечатались свежие следы конских копыт и колеи от телеги. Развернулись прямо тут и ушли, похоже, в сторону тракта. Стало быть, станичники уже наведались и забрали тело Семёна Петровича.

Я посмотрел на Сашу. Она всё поняла без слов.

Дверь в избу была распахнута настежь. Мы шагнули внутрь. Жильё пасечника делилось на две просторные половины: тёсаные поставцы по углам, широкие лавки вдоль стен, тяжёлый стол посреди горницы.

В красном углу, под выцветшими рушниками, темнели старые иконы. Под ними на полке лежали богослужебные книги в потемневшей коже, с медными застёжками. Налётчики их почему-то не тронули: то ли побоялись чужой веры, то ли не заметили.

Всё остальное хунхузы перевернули вверх дном. Искали припрятанное золото, порох или ещё какое добро. Сундук выпотрошен, дверцы с поставцов сорваны, под ногами хрустели черепки битой посуды.

Александра перешагнула через перевёрнутую прялку и направилась в дальнюю комнату. Я двинулся следом, но остался в дверях.

Саша опустилась на колени у кровати, почти с головой забралась под неё. Скрипнула половица. Через минуту девушка выбралась обратно, сжимая шкатулку с потемневшей защёлкой.