Он помолчал, глядя на телегу, потом тяжело выдохнул.
— Ладно. Пойдем в правление. Мне рапорт в Козловскую написать надо и до полудня с нарочным отправить. Окружному атаману доложить положено обо всем. А от меня сейчас как от козла молока. — Он кивнул на висящую на перевязи руку.
— Поможешь?
— Сделаем, Степан Анисимович.
Крестный одобрительно кивнул и зашагал к крыльцу правления.
Глава 10 Возвращение друга
Я вывел последнюю надиктованную строчку, присыпал чернила песком и пододвинул рапорт Степану Анисимовичу. Крестный пробежал глазами по тексту, поморщился от боли в простреленной руке и поставил размашистую подпись.
И тут меня словно кольнуло. За всей этой ночной пальбой я напрочь позабыл про своего найденыша. Он же у фельдшера в чулане, почитай, со вчерашнего дня не кормлен.
Степан Анисимович глянул на меня исподлобья:
— Андрей, чего это с тобой? Раны опять беспокоят?
— Никак нет, Степан Анисимович. Дело есть одно, я же тигренка к Юдинцеву пристроил, чтобы тот понаблюдал за ним. Проведать бы надо, как он там.
Крестный убрал рапорт в кожаную папку и вздохнул.
— Ох, Андрюха, неугомонный ты. Ну коли надо, ступай, а после прямиком домой. Отдыхать. На ногах вон еле стоишь.
— А вы как же?
— А я тут управлюсь. Еще с Денисом Ивановичем поговорить нужно. Пелагее скажи, чтоб не маялась. Все у меня хорошо.
У крыльца Юдинцева переминались две казачки, жены Лешки Орлова да Петьки Минюхина. Переживали за своих мужей и то и дело поглядывали в окна.
Дверь скрипнула. На пороге появился Роман Васильевич. По лицу было видно, что ночь у него выдалась жаркая, как и у всех в Лончаково. Рукава рубахи закатаны по локоть, на ткани засохли темные пятна крови.
— Роман Василич, батюшка… Как там наши-то? — сунулась к нему Орлова.
— Сказал же вам русским языком, по домам ступайте! Жить будут ваши мужья. Пули достал, раны зашил, дурманом опоил, чтоб мучений поменьше. Спят теперь. Чего под ногами путаться? К вечеру приходите, поглядим, как оно будет. Может, и отпущу.
Казачки повздыхали, но все же откланялись. Тут Юдинцев приметил меня. Усталость на его лице сменилась улыбкой.
— О, Громов… Я уж, грешным делом, думал, ты в тайгу сбежал, — хмыкнул он, вытирая руки о тряпицу. — За зверем своим пришел? Или за сметаной, что бабка Серафима тебе от Нюрки передала?
— Тьфу ты, точно, — я с досадой мотнул головой. — Роман Васильевич, не серчай. Сам знаешь, что этой ночью творилось.
— Да уж знаю. Почитай до утра Завьялова пользовал. Главное, что жив остался.
— Как Макар?
— Тяжелый. Крови больно много потерял, жар то подступает, то отпускает. Месяц ему лежать, не меньше.