К недоуздку по-прежнему был приторочен тот самый чумбур, что я купил для него на Цейлоне. Улыбка сама расползлась по лицу.

— Ну, пойдем, брат. Пройдемся, разомнешься после дальней дороги.

Я вывел жеребца из темного денника на свет. За воротами конюшни Беркут шел рядом, прядал ушами, втягивал незнакомые запахи. Во Владивостоке, видать, следили за ним на совесть: шерсть аж лоснилась. Я отпустил чумбур. Беркут раскатисто заржал, сделал круг вдоль ограды и вернулся ко мне, тыкаясь мордой в плечо.

— Ох и хорош! — раздался сзади голос Макара, лончаковского конюха.

Тем временем над китайским берегом сгустились темные тучи. Ветер крепчал. За сопками прокатился гром, молния рассекла небо, и через пару ударов сердца новый грохот ударил так, что дрогнули стены конюшни.

Беркут насторожил уши, подбежал ко мне, ловя мордой первые тяжелые капли.

— Пойдем, пока нас не накрыло.

Мы едва успели зайти под крышу, как ливень обрушился сплошной стеной.

— Ого, ну и ливануло нынче, — выдохнул Макар.

Я завел Беркута в денник, наскоро обтер пучком сухого сена, проверил овес и бросился к дому.

Станица вымерла в одно мгновение. Ни души на улице. Собаки попрятались по будкам, ставни почти у всех закрыты. Дорога под ногами быстро превращалась в месиво.

Я ввалился в сени, снял промокший чекмень и вошел в горницу. У окна стоял Олег.

— Ну все, Андрюха, — философски протянул брат. — Это, считай, до конца месяца. Теперь лить будет изо дня в день.

Акулина Никитична, перебиравшая что-то в лукошке у печи, перекрестилась:

— Слава тебе, Господи, хорошо хоть грядки поднять успели. А то бы поплыл наш огород, как у Овсянниковой в прошлом годе. Сгнило бы все на корню.

Олег повернулся ко мне и замялся:

— Андрей, тут такое дело… Китайцы-то наши, Лешка со своим молодым, крышу немного не доделали. Как тучи пошли, они, черти, инструмент побросали и убежали.

— Как убежали? Куда?

— К себе, на маньчжурский берег. Сказали, через месяц придут, как дожди отпустят. Мол, в лагере у протоки в такую погоду не выжить, смоет к чертям. А у нас над сенями и краем горницы крыша не доделана.

— Где именно?

— Над клетью, со стороны заднего двора.

— Олег, одевайся.

— Куда? В такой ливень? Мы там на мокрой крыше убьемся.

— Если сейчас не закроем, к утру сени поплывут. А за ними и все остальное.

Мы натянули рабочие чекмени, обвязались веревками и выскочили на задний двор. Пласты кедрового корья лежали под навесом.

— Я лезу наверх! — проорал я сквозь шум дождя. — Веревку к трубе привяжу. Будешь цеплять корье снизу, а я тянуть.

Крыша была скользкая, словно ее салом намазали. Я добрался до трубы, обмотал вокруг нее веревку, завязал на поясе страховочную петлю и свесил конец вниз. Олег, хлюпая в грязи, обвязывал двухметровые пласты. Я втаскивал их наверх, упираясь сапогами в мокрые доски. Потом брат поднялся ко мне, и мы стали укладывать корье внахлест, снизу вверх. Последнюю прореху все же закрыли.