Я глубоко вздохнул. Момент истины. Все, что я сделал до сих пор, окажется бессмысленным, если не смогу удержать Агриппину Ивановну от атаки.

— Соедините меня с вице-адмиралом. Зашифрованный канал, максимальный приоритет.

Экран ожил почти мгновенно, являя лицо, которое могло бы быть красивым, если бы не выражение холодной жестокости. Агриппина Ивановна Хромцова смотрела на меня с плохо скрываемым раздражением, её серые глаза напоминали сталь клинка.

— Александр Иванович, — её голос звучал как лед. — Объясните немедленно, что происходит? Почему противник прекратил огонь? И почему они отходят, а не горят в космосе под ударами кораблей Зиминой?

— Агриппина Ивановна, — я старался говорить спокойно, хотя внутри все сжималось от напряжения. — Я договорился с Усташи о прекращении огня и свободном отходе для его кораблей.

Несколько секунд она смотрела на меня молча, и в этой тишине было больше угрозы, чем в любых криках. Потом её брови медленно поползли вверх:

— Договорились? — она произнесла это слово так, словно оно оставляло неприятный привкус во рту. — Вы? С врагом Империи? По какому праву?

— По праву старшего по званию офицера в секторе, — я знал, что это слабый аргумент, но другого не было.

— Старшего? — она расхохоталась, и в этом смехе не было ни капли веселья. — Вы инспектор флота, господин Васильков! Мальчишка на побегушках у императора! Я воюю тридцать лет, командую дивизией двадцать! И вы смеете решать за меня?

— Я не решаю, я прошу…

— Просите? — она оборвала меня. — Ваши просьбы не стоят жизней предателей, которые сейчас уходят безнаказанными! Всем кораблям пятой ударной дивизии! Боевая готовность! Приготовиться к атаке!

— Агриппина Ивановна, не нужно! — я вскочил с кресла. — Я дал слово офицера!

— Это ваше слово, Александр Иванович, и оно меня не связывает, — отрезала она, уже отворачиваясь от экрана. — Огонь!

И тридцать вымпелов 5-ой «ударной» дивизии открыли огонь одновременно. Это был не бой — это была казнь. Космос озарился сотнями плазменных залпов, которые обрушились на беззащитные корабли Усташи как молот на наковальню. Первыми пострадали замыкающие колонны — поврежденные суда, которые едва ползли на последнем издыхании. Легкий крейсер просто испарился в облаке плазмы, даже обломков не осталось. Эсминец разломился пополам, его половины медленно расходились в разные стороны, извергая струи замерзающего воздуха. Транспорт с ранеными превратился в погребальный костер — я видел, как из пробоин вылетают горящие обломки и… тела.

Ужас и ярость захлестнули меня одновременно. Моё слово офицера императорского флота — все это оказалось пустым звуком перед лицом безжалостной военной машины…