…На мостике «Силистрии» взвыли сирены боевой тревоги. Усташи, на мгновение оцепеневший от неожиданности, взревел как раненый зверь:

— Предательство! Щиты на полную! Активировать орудия! Отвечать огнем! Немедленно!

Но было поздно. Переход из походного режима в боевой требовал времени — драгоценных минут, которых у них не было. Генераторы щитов нужно было разогреть, орудия развернуть и дозарядить, системы наведения активировать. А корабли Хромцовой били и били, методично и безжалостно, превращая тихоокеанский флот в космический мусор.

На экране связи появилось искаженное яростью лицо Усташи:

— Васильков! Лживая ты сука! Ты же дал слово!

— Вице-адмирал, я пытаюсь… — начал я, но он перебил:

— Твои попытки не стоят жизней моих людей! Три корабля стерты в пыль за пять минут!

И он был прав. Каждое его слово било как пощечина, потому что я действительно не смог выполнить данное обещание. Не смог проконтролировать Хромцову, не смог предотвратить бойню…

…В это время колонна контр-адмирала Должинкова оказалась отрезанной от основных сил. Примерно десять его кораблей были слишком далеко, слишком медленны, слишком повреждены, чтобы прорваться. На мостике «Владивостока» Никита Викторович смотрел на тактический дисплей с выражением человека, понимающего свою судьбу.

— Господин контр-адмирал, — его старпом, капитан второго ранга с изможденным лицом, тихо спросил, — что будем делать?

Должинков молча смотрел на дисплей, где его эскадра постепенно окружалась превосходящими силами противника. Потом медленно произнес:

— То, что должны. Связь с вице-адмиралом Усташи.

Лицо Усташи появилось на экране — искаженное болью и яростью, но увидев Должинкова, он словно окаменел:

— Никита…

— Господин вице-адмирал, — голос Должинкова был спокоен, как у человека, принявшего свое решение. — Мы практически окружены. Прорваться невозможно. Но мы можем задержать их. Дать вам время для активации генераторов подпространственного перехода.

— Это самоубийство, — голос Усташи дрогнул. — У тебя всего десять кораблей против тридцати двух…

— Достаточно, десять кораблей — десять минут.

— Да, но…

— Вы их получите.

— Для меня было честью служить рядом с тобой, — в голосе Усташи впервые за весь разговор появились человеческие нотки.

Связь оборвалась. Должинков повернулся к своему экипажу:

— Господа, разворот всем кораблям! Максимальная скорострельность! Если умирать — то дорого продав свои жизни!

Десять израненных дредноутов развернулись навстречу превосходящим силам противника. Это было величественное и трагическое зрелище — корабли, уже пылающие, с зияющими пробоинами, с оторванными орудийными башнями, шли в последнюю атаку. Они открыли огонь все разом, и на мгновение — только на мгновение — заставили атакующих замешкаться.