– Вор, – прошептал Раффаэле, вскочив.

В этом доме нечего было красть, да и вор вряд ли смог бы проникнуть через дверь. А если это и правда привидение, нам его все равно не схватить. Незачем было идти проверять, но все же я стремительно натянула одежду и во все еще расстегнутой рубашке выбежала из квартиры. Звук шагов затих, слышалось только биение наших сердец. Взгляд Папы Пия следовал за нами до четвертого этажа. От фиолетовой детской коляски, давно унесенной кем-то, остался только известковый след на полу. В подъезде не было ни души, в темноте слышалось только наше дыхание. Мы открыли дверь подъезда и выглянули на улицу. Время ужина давно прошло, машины спали, теплый воздух пах соснами. Из необычного была только луна. Почти полная, она смотрела на нас с терпением взрослого и проливала молочный свет на дырявые дорожные плиты. Они в этом сказочном свете напоминали куски швейцарского сыра, а машины – квадратные буханки. Это был зачарованный мир, неподвижный, но живой. Пуговицы рубашки Раффаэле выглядели жемчужинами, а его лицо – ослепительно бледным. Он был похож на потерянного ребенка, и на мгновение мне показалось, что все закончится хорошо.

– У тебя температура, – сказал Раффаэле, взглянув на меня; не знаю, как он догадался. Может, я дрожала, может, просто была влюблена. У входа он поднял меня на руки и понес наверх. С легкостью Геркулеса, рыцаря или отца. Последний раз меня носили на руках в восемь-девять лет. Я обмякла в его могучих руках, доверив свое тело, свою жизнь мужчине, которого летом должна была оставить. Я не смотрела вниз, на каменные ступеньки в темноте, я глядела на его сосредоточенное лицо. На глаза наворачивались слезы, не знаю, от радости или грусти. Я даже не понимала, почему так растрогалась. Может, дело было именно в температуре. Дома Раффаэле положил меня на кровать и медленно раздел. Он сам разделся, залез под простыни и прижал меня к себе.

– Отдай мне свою температуру, – прошептал он, – отдай ее мне.

– Нет, ты не должен болеть.

– Я хочу заболеть и умереть, именно сегодня, когда я счастлив. Я не хочу больше просыпаться в этот дерьмовом мире. Я хочу умереть сейчас, в твоих руках.

– Нет, Раффаэле, не говори так, – молила я его, а мои зубы стучали, как у пластиковых черепов на Хэллоуин. – Ты должен жить и жить долго.

– Ты не понимаешь, – сказал он, зарывшись лицом в мои волосы. – Я умираю от этой любви, умираю…

Мы прижались друг к другу, мы оба дрожали. Наверное, дело было в температуре, но я чувствовала себя бесплотным духом, готовым оторваться от тела. Не тем возвышенным духом, как во время моего поста, а безумным привидением, которое не может покинуть этот мир, как жители Бронкса, неспособные оставить свои дома.